Чтение онлайн

Вот тогда он дал клятву! Клятву, в которой не было ни слова, ибо над словами смеются возмужавшие юноши.

Он решил не видеть ту, что прошла нынче утром по ту сторону оврага, не видеть до тех пор, пока…

Это «пока» растянулось на много лет. Оно было неосуществимо до сегодняшнего дня. Чего только не сделал он ради этого… От шелудивого, чесоточного босяка до сегодняшнего Джумбера Тхавадзе. Но сейчас она еще дальше, еще неприступнее, чем когда-либо, — она без памяти любит сына. Да и мужа тоже. Сегодня она приехала. Она приехала бы, даже если б не заболел ее отец. Это было подготовлено Джумбером.

Столько времени его осаждали красные муравьи, кусали, лезли в ноздри, таскали по его лицу груз, вдвое, четверо, вдесятеро превосходящий их самих. Ночами они лишали сна, а днем не давали засиживаться на одном месте; они сожрали его покой и научили терпению. Но теперь они оставили его. Кончилось бесконечное ожидание. Теперь — видеть, каждый день видеть ее. Для этого все готово…

Заскрипели заводские ворота, и сигнал машины сообщил Джумберу — вернулся Бичико.

Когда у секретарши зазвонил звонок, директор уже был на своем рабочем месте, за письменным столом:

— Скажите Лежава, чтоб никуда не отлучался без меня.

«Все Лежава да Лежава», — подумала Цуцуния, прикрыла за собой дверь и улыбнулась, хотя и сама не знала, что означала эта улыбка.

Перед отходом вечернего поезда Тхавадзе заехал на вокзал «повидать одного человека» и узнал, что «муж» уже в вагоне, уезжает. Утром он показал Гено кассиру и сказал, чтобы для этого человека в любую минуту были билеты.

— Ну, говори теперь, что она пишет, — сказал он, возвращаясь в машину и садясь к рулю.

— А ну ее… — поморщился Бичи. — Сам знаешь.

— А все-таки.

— Ее родня пронюхала! — Бичико уставился в лицо приятелю. «А ты боишься…» — подумал Тхавадзе.

— Брат знает?

— Нет. Брат — нет, — покачал головой Бичико.

— Пока не знает, — поправил его Джумбер, выруливая на шоссе, ведущее из городка.

— Да, пока не знает, — повторил Бичи и вдруг раскричался: — Пусть узнает!.. Пусть узнает хоть брат, хоть сват! Я никого не боюсь!

— Я тебя не спрашиваю, боишься ты или нет.

— А я не тебе. Я это про себя говорю.

— Эх, брат, ты даже не можешь себе представить, сколько чего я говорю про себя.

— Ты умеешь молчать, а я нет.

Тхавадзе мельком взглянул на Бичико и кивнул.

— В твою пору я тоже не умел, — но про себя добавил: «Никогда… Я или не мог сказать, или не говорил того, что думал».

— Так вот, Джумбер. Если ты хочешь знать…

— Почему они не скажут вашим? — перебил его Тхавадзе.

— Нашим?! — Бичико даже подскочил от изумления.

— Да. До каких пор можно скрывать?

— Что?

— То, что Мери беременна.

— Ты хочешь, чтобы они сказали об этом моей сестре?

— Зачем же сестре? Зятю.

— Погоди, Джумбер!

— Я вполне серьезно. До каких пор? Лучше сразу приучить их к мысли о твоем положении.

— Только этого не хватало.

— Сейчас мы поедем к тетушке Васаси.

— Нет. Я сажусь в поезд и еду в Тбилиси.

— Ты забыл, почему бежал оттуда?

— Дело старое. Все давно забыто.

— Никто не узнает, что мы были у Васаси. Передай Мери, что без согласия твоих родных ничего не выйдет.

— Если б я хотел, я не стал бы их спрашивать…

— Пусть узнают. Пусть узнают и то, что брат Мери не в курсе, и тогда твоя родня сама попросит тебя жениться. Если хочешь, забери машину. Дочка Васаси поедет с тобой и устроит вашу встречу.

— А брат?

— Какой сегодня день?

— Среда.

— Он сегодня дежурит. До утра.

Стемнело. Тхавадзе включил фары. Дальний свет выхватил из мрака извилистое шоссе с акациями по обочине.

Настало утро.

Мака не собиралась скрывать своего недовольства братом, неизвестно где пропадавшим всю ночь, но Симон смотрел на нее так беспомощно и кротко, что она смолчала.

Отец движением руки попросил Маку подойти поближе. Она присела на край кровати.

— Ко всем своим заслугам он еще играет, несчастье мое!

Мака не сразу поняла, о ком шла речь, и спросила:

— Кто? Бичи?

— Да, мой наследник…

— Во что играет? Неужели в карты?

— Даже если покойник у него в доме будет неприбранный, не вспомнит и не придет!

Жалость к отцу, который даже перед смертью не мог найти покоя, опалила Маке сердце. Она встала, обдумывая что-то, прошлась по комнате — ей предстояло взять на себя сыновние обязанности.

— А ты говоришь — давай женим. Нет, лучше не брать греха на душу.

— Ну и ладно! Довольно о нем! Нам нужно пораньше попасть в больницу.

— От своего начальника он скрывает, что играет в карты…

— А сам Тхавадзе не играет? — удивилась Мака.

— Не знаю. Раз, когда он пропал на всю ночь, как сегодня, пришел этот человек, поинтересовался, почему Бичико на работу не явился.

— Что же, ему ночь коротка?

— Разве такого поймешь? Я сказал этому человеку: так, мол, и так, не ночевал он дома. А на следующий день Бичи влетел, шею набычил, глаза — на лоб, чуть не перебил нас: почему, говорит, наябедничали этому Тхабладзе, или как его там…

— Тхавадзе, отец. Это Джумбер Тхавадзе.

— Ну, да… Почему, говорит, ему наболтали?..

— Но как сумел Тхавадзе внушить ему такое уважение? Судя по твоим словам, Бичи считается с ним.

— Просто боится, что тот его с работы выгонит. Я, говорит, держу тебя только из уважения к твоей сестре. И тут не без тебя, дочка.

— Никогда Тхавадзе не был моим другом.

— Это его слова, дай бог ему здоровья… Но скоро, думаю, и ему осточертеет шалопай! Доведет, как говорится, до ручки.

— Отец, не расстраивайся по пустякам.

— Матери не говори ничего, все равно не послушается. Скоро меня не станет, тогда она увидит, что у нее за сынок.

— Что ей делать, маме-то?

— Теперь? Теперь ничего не сделаешь.

— Отец, — сказала Мака, подходя к постели. — У нас времени в обрез, пора ехать. Ты же знаешь, если Гоча тосковал без меня, мне придется съездить…