Чтение онлайн

Для Маяковского это было не просто короткое увлечение, которые в его жизни случались нередко, а весьма серьезные отношения. Недаром из всех его возлюбленных только Татьяне – кроме, разумеется, Лили Брик, – были посвящены стихи, что вызвало у Лили приступ бешенства. Вернувшись в Москву, Маяковский может думать только о Татьяне: шлет ей телеграммы и книги, хлопочет о ее оставшейся в Пензе семье, помогает организовать выезд Людмилы (правда, она сможет уехать только в 1930 году). 22 февраля 1929 года он снова прибывает в Париж.

Владимир Маяковский

В этот раз Эльза не захотела потворствовать увлечению Маяковского: сразу по приезде ему, болезненно ревнивому, было в подробностях рассказано о всех поклонниках Татьяны, реальных и мнимых, пересказаны все сплетни и слухи на ее счет. Но Маяковский был настолько влюблен, что даже собирался жениться на Татьяне и перевезти ее в Москву, а если не удастся, готов был даже остаться в Париже рядом с нею! Маяковский страдал от ревности и уговаривал Татьяну выйти за него замуж, но чем более настойчиво упрашивал поэт, тем сильнее она сомневалась: зачем возвращаться в страну, откуда она с таким трудом уехала, откуда с такой радостью сбежала? Внешне же пара выглядела очень счастливой – два месяца постоянных встреч, поездок на море, счастья и любви. «Он был абсолютный джентльмен ко мне. Это была сама нежность, сама любовь, само внимание. Это было что-то невероятное. Я такого никогда не видела…», – писала Татьяна матери. Когда в конце апреля Маяковский уезжал в Россию, все понимали, что он скоро вернется: возвращение планировалось в октябре, и тогда же Маяковский и Татьяна договорились окончательно решить вопрос о совместной жизни. На прощание он сказал ей: «Помни, я тебя люблю, как никого не любил прежде. И пиши, иначе я сойду с ума или умру, как бешеная собака».

В Москве у Маяковского куча дел – премьеры, подготовка к выставке, издание собрания сочинений… За хлопотами он не забывает о Татьяне – письма в Париж отправляются почти каждый день. Но ходатайство об очередной визе во Францию было отвергнуто – Маяковский относится к этому как к временной помехе, однако начинает нервничать. В это время Брики знакомят его с красавицей Вероникой Полонской, актрисой МХТ и женой Михаила Яншина, за которой Маяковский – от тоски, одиночества и неуверенности – начинает ухаживать. В октябре Лиля «как бы случайно» читает при Маяковском письмо. По воспоминаниям самой Лили, Эльза писала, что «Яковлева, с которой Володя познакомился в Париже и в которую еще был по инерции влюблен, выходит замуж за какого-то, кажется, виконта, что венчается с ним в Париже, в белом платье с флердоранжем, что она вне себя от беспокойства, как бы Володя не узнал об этом и не учинил бы скандал, который ей может навредить и даже расстроить брак». Письмо было неправдой: в октябре о свадьбе с виконтом дю Плесси и речи не было. Но Маяковский раздавлен. Больше он в Париж не пишет… А 14 апреля 1930 года он покончил с собой – по уверению одного из его друзей, В. Каменского, «Таня несомненно явилась одним из слагаемых общей суммы назревшей трагедии. Это мне было известно от Володи…»

Поняв, что Маяковский к ней не вернется, Татьяна приняла предложение виконта Бертрана дю Плесси. Младший сын графа, представитель хоть и обедневшей, но весьма знатной семьи, блестяще образованный, красивый и обаятельный Бертран давно ухаживал за Татьяной, и обе семьи весьма благосклонно смотрели на их возможный союз – правда, дю Плесси требовали от Татьяны перехода в католичество. Получив согласие Татьяны и на брак, и на смену религии, Бертран не стал тянуть – уже 23 декабря 1929 года они обвенчались. Медовый месяц молодожены провели в Италии, а оттуда выехали в Варшаву, где Бертран получил пост торгового атташе во французском посольстве. Здесь, 25 сентября 1930 года – ровно через 9 месяцев и 2 дня после свадьбы – Татьяна родила дочь, которую назвали Франсин Людмила Полин Анна-Мари. Впрочем, мать чаще звала ее на русский манер Фроськой.

В Варшаве Татьяна подружилась с женой французского посла Паулиной Ларош, которая дала ей немало бесценных уроков этикета и светского общения – когда через много лет Татьяна, блистая среди нью-йоркской элиты, прославится своим безупречным светским лоском, за это она будет благодарить Паулину. Впрочем, в Варшаве дю Плесси были недолго – уже через год они возвратились в Париж.

Причины этого до сих пор неясны. Одни говорят, что Бертран был лишен поста за растрату посольских средств, другие – что это Татьяна, ненавидевшая Варшаву и не мыслившая свою жизнь вдали от Парижа, вынудила его отказаться от дипломатической карьеры. Последней версии придерживается и Франсин, считавшая, что отец все последующие годы мстил Татьяне своим поведением за разрушенную карьеру.

Как бы то ни было, вернувшись в Париж, супруги живут почти не общаясь. Бертран занялся журналистикой, а Татьяна открыла шляпный салон, устроив мастерскую прямо рядом со спальней, – заказчиц она принимала в семейной гостиной. Франсин дю Плесси вспоминала: «Рулоны фетра, шелка, парчи, шелковых шнуров и лент, перья павлина и белых цапель, шелковые цветы – все это лежит вокруг большого парового пресса, который заставит фетр и соломку принять нужную форму. У противоположного конца стола или перед большим овальным зеркалом сидит мама, формируя шляпку из куска велюра или примеряя шелковую или муслиновую ленту.

Модели шляп из коллекции Татьяны Яковлевой, 50—60-е гг.

Она никогда не делала рисунков своих будущих моделей – восемь часов в день и триста шестьдесят дней в году она пользовалась отражением собственной головы как единственным орудием созидания. Зеркало стало символом ее жизни». Франсин вспоминала, с какой тщательностью мать ухаживала за собой, используя для поддержания своей красоты внушительную батарею баночек и бутылочек и целых четырнадцать разнокалиберных серебряных расчесок! Светская жизнь была необыкновенно важна для Татьяны: «Она посещала сотни модных приемов, окруженная толпами жаждущих ее любви, но непременно отвергаемых мужчин, где она могла бы найти новых клиенток», как писала Франсин. Круг ее общения составляли и представители французской знати, и богема, и русские эмигранты – от графини Пармской до Сергея Дягилева, от Жана Кокто до знаменитой светской львицы Миси Серт, и везде она пользовалась огромным уважением за безупречный вкус и светские таланты. Незадолго до войны Татьяна познакомилась с Марлен Дитрих, дружба с которой продолжалась до самой смерти Татьяны. Однажды американский корреспондент спросил у Дитрих, правда ли, что ее ноги считаются самыми прекрасными в мире. Марлен ответила: «Так говорят. Но у Татьяны лучше».

Бертран смотрел на занятия супруги весьма равнодушно, ее друзья казались ему смешными. Он давно перестал относиться к ней с прежней страстью и изменял направо и налево. Однажды Татьяна, раньше времени вернувшись домой с лыжной прогулки, застала супруга в постели с другой. На развод Татьяна не подает – ради дочери она хочет сохранить семью, но с этого момента считает себя свободной от брачных клятв.

В 1936 году Татьяна попала в страшную аварию – повреждения были настолько серьезными, что полицейские сочли ее мертвой и отправили в морг. Потребовалось около тридцати пластических операций, чтобы вернуть ей прежнюю красоту. На память об аварии остался лишь хриплый голос – из-за поврежденной гортани – и искореженная кисть правой руки, впрочем, сохранившая подвижность.

Через два года на Лазурном берегу началось самое долгое увлечение Татьяны, закончившееся лишь с ее смертью. Она встретила Александра Либермана и с тех пор почти с ним не расставалась.

Татьяна и Франсин

Либерман был сыном «совспеца» Семена Либермана, бывшего лесопромышленника, а затем экономического советника самого Ленина, и его жены Генриетты Паскар – актрисы, создательницы первого в России детского театра, женщины весьма экстравагантной и сексуально раскрепощенной, в середине двадцатых годов у нее был роман с Александром Яковлевым, начавшийся по инициативе самой Генриетты – кстати, примерно в то же время ее супруг ухаживал за Сандрой Яковлевой. Их сын с детства воспитывался в английских и французских пансионах, так что вырос он в образованного, необыкновенно обаятельного молодого мужчину, страстно увлекающегося живописью. В девятнадцать лет Алекс Либерман стал заместителем редактора одного из крупнейших французских журналов Vu, а вскоре и главным редактором. С Татьяной он познакомился вскоре после ее приезда в Россию, когда ее дядя встречался с его матерью, и надолго сохранил в детской памяти яркий образ молодой красавицы. В 1938 году он – однажды разведенный, в сопровождении невесты Любы Красиной, дочери советского посла, – отдыхал на Лазурном берегу и случайно встретил там Татьяну. Через много лет он вспоминал: «Когда Татьяна протянула мне руку, у меня, буквально, потемнело в глазах – настолько она показалась мне ослепительной… Когда наши пальцы соприкоснулись, нас будто ударило током». В Париж они вернулись вместе. Алекс Либерман стал – к немалому неудовольствию Бертрана – постоянным гостем в доме дю Плесси, всюду появляясь вместе с Татьяной.

Когда началась война, Татьяна с дочерью переехали в провинцию, где она организовала детский приют. Там она узнала, что самолет Бертрана был сбит над Гибралтаром… Франсин эту новость она решилась сообщить лишь через год.

В начале 1941 года Татьяна вместе с Франсин и Алексом прибывают в США. Уже через три дня она получила работу модистки в знаменитом универмаге Генри Бенделя, откуда через год перебралась в прославленный «Сакс на Пятой авеню». Она делает шляпки к линии одежды Софи Гудман, супруги владельца универмага и одной из самых влиятельных модных дам страны: головные уборы от Татьяны придавали изысканно-строгим и безупречно-элегантным туалетам от Софи налет игривой женственности и скрытой сексуальности. Шляпки Татьяны отличались не только совершенством форм и пропорций (сказывалось ее прекрасное знание скульптуры и живописи), но и фантазией – она могла украсить шляпку термометром или флюгером, букетом из овощей или бантом из мужского галстука. Ее модели пользовались необыкновенной популярностью – в ее шляпках ходили Клодетт Кольбер и Эдит Пиаф, Эсте Лаудер и Марлен Дитрих, жены голливудских продюсеров и нью-йоркских банкиров. О манере Татьяны обращаться с клиентками ходили легенды: она вела себя как диктаторша, не разрешая им примерять модели, лично подбирая к туалету единственно подходящую, на ее взгляд, шляпку и не разрешая даже сомневаться в ее выборе. Резкая, нетерпимая, категоричная и непреклонная, Татьяна тем не менее вызывала не просто уважение, но обожание покупательниц. Английский она так толком и не выучила, но это – вместе с ее красотой и титулом – лишь добавляло ей весу в глазах покупателей. Франейн объясняла успех матери в первую очередь ее знанием женской психологии – она умела убедить любую серую мышку в том, что в новой шляпке она стала красавицей. «Они уходят от меня, уверенные в себе, как призовые лошади», – говорила сама Татьяна. Признанная одной из самых элегантных и влиятельных женщин Нью-Йорка, она сама, тем не менее, мало следила за модой. В первые же месяцы на американской земле Татьяна создала себе своеобразную униформу – костюмы от Диора, черный цвет, прямые жакеты и броская бижутерия, и много лет не изменяла ему, заказывая новые наряды по образцу старых. Только Диора со временем заменил Ив Сен-Лоран: именно Татьяна и Алекс когда-то посоветовали Кристиану Диору нанять его в секретари, с чего началось восхождение молодого Ива к вершинам модного Олимпа.

В «Саксе» Татьяна проработала двадцать три года – пока в один прекрасный день мода на шляпки не прошла. Лишившись любимой работы, Татьяна всецело отдалась светской жизни: ее роскошные приемы, изысканные вечеринки и обеды собирали самый избранный круг. В доме Либерманов (они с Алексом поженились в 1942 году), обставленном белой мебелью и украшенном картинами самых знаменитых мастеров XX века – в основном подаренными авторами, – бывали художники и писатели, политики и киноактеры, Артур Миллер и Франсуаза Саган, Ив Сен-Лоран, Оскар де ля Рента и Диана фон Фюрстенберг, Генри Киссинджер и Сальвадор Дали. К этому времени Алекс Либерман не только стал арт-директором крупнейшего издательства Conde Nast, но и признанным художником и скульптором: его огромные конструкции из труб, окрашенные – по предложению Татьяны – в ярко-красный цвет, стояли во многих городах США.