Чтение онлайн

— Погоди, — говорит Сакке у клумбы, глядя на которую тетка с собакой всегда качает головой: там вечно валяется разбитая бутылка, смятая пивная банка или даже забытые трусы — одиноким напоминанием о прошедшей вечеринке.

Йенна отходит в сторону, пока Сакке справляет нужду у стены. От журчания ей и самой хочется в туалет. Йенна отпивает еще вина из бокала, который предусмотрительно взяла с собой на улицу и который Уллис наполняла весь вечер по мере опустошения. Сколько раз? Йенна не имеет ни малейшего представления!

— Ну что, — говорит наконец Сакке, — сядем на ту скамейку?

Йенна кивает. Присесть ей сейчас не помешает.

— Ты красивая, — говорит Сакке, у него немного заплетается язык.

— Да нет, — Йенна отпивает еще вина.

— Не, я серьезно. Ты суперкрасивая. Правда. Ты сама не видишь, что ли?

— Нет…

Сакке придвигается к Йенне. Скамейка тихо поскрипывает. Колено Сакке обжигает ногу Йенны. Плечо касается плеча.

О господи, она сейчас описается — от у выпитого вина или, точнее, от волнения. Мурашки по коже, руки трясутся, ноги дрожат!

— Стесняешься, да? — улыбается Сакке.

— Нет, нет, — Йенна поднимает глаза, чтобы Сакке убедился: она уверена в себе как никогда!

Черные волосы, угольно-черная челка скрывает лоб (и пару прыщиков, но какая разница, боже мой!), карие глаза, россыпь веснушек, красивый прямой нос, под ним пушок, широкие губы.

— Ты же меня не боишься? — Сакке придвигается еще ближе.

— Конечно, нет! — фыркает Йенна.

Хотя на самом деле ужасно боится.

Черт, она жутко боится!

Йенна всего боится.

— Красивые у тебя волосы, — говорит Сакке и случайно рыгает, но сам не замечает.

Запустив пальцы в волосы Йенны, он распутывает прядки. Йенна закрывает глаза, наслаждается теплом, ничего не понимая.

— Ты… — еле выговаривает Сакке. — Ты…

— Что?

Йенна смотрит на Сакке, и он совсем близко, слишком близко, и он притягивает ее к себе, пробует ее губы, осторожно раздвигает их языком, который уже ищет ее язык, щекотно, его язык учит ее язык правильно двигаться, Сакке гладит Йенну по щеке, по волосам, по ноге, целует в щеку, возвращается к губам, наслаждается их теплом, целует ее, целует ее, целует ее.

Четырнадцатое ноября две тысячи первого года.

Это первый поцелуй Йенны Вильсон.

— Ну и где ты была?

Бабушка с бигуди в волосах, в старушечьей ночной рубашке, в мохнатых тапках встречает Йенну на пороге — подбоченившись, поджав губы.

— Где я была? — повторяет за ней Йенна, стараясь изобразить как можно более равнодушный тон, а главное — скрыть тот факт, что кое-кто за вечер выпил немало вина. — Просто гуляла, я же говорила.

— До половины второго ночи? — бабушка бросает взгляд на наручные часики, которые никогда не снимает. Йенне кажется, что от такого сердитого взгляда лопнет стекло.

— До часу тридцати пяти?! — уточняет бабушка. — Ты на часы смотрела?

Йенна сбрасывает кроссовки — не шататься! — вешает куртку на крючок — только не шататься! Бабушка тут же берет куртку и вешает снова — аккуратно. Йенна, понимаете ли, повесила не на петлю, а как попало.

— И где же ты гуляла? — спрашивает бабушка, стряхивая с куртки уличную пыль.

— Просто гуляла! Здесь, рядом. Я же предупредила.

— Почти пять часов? Да?! Пока я тут ворочалась с боку на бок и сходила с ума?

Йенна не отвечает.

— А вино! — продолжает бабушка. — От тебя воняет вином! Ты пила?

Йенна не отвечает.

— Там наверху такое творится, такой шум! — бабушка указывает на потолок. — Ты там была?

Йенна по-прежнему молчит.

— Там пьют вино,Йенна?

— А тебе какое дело?

— Это бог знает что!

Бабушка брызжет слюной от ярости, одно бигуди вот-вот соскользнет и упадет.

— Уму непостижимо, что ты творишь, Йенна! Дома такие дела! В газетах пишут, как девочек насилуют, про педофилов всяких и наркотики и еще бог знает что!

Бабушка умолкает. Йенна мрачно смотрит на нее. И вдруг бабушка сползает по стене, обхватывает колени руками, прячет лицо. Становится такой маленькой.

Йенне стыдно, хоть она и злится, хоть ей и хочется закричать: «Это нормально! Все так делают! Если человеку уже тринадцать лет, то можно!»

Но она не кричит.

Она молчит.

Она уходит, оставив растрепанную бабушку на полу в полумраке прихожей.

— Значит, ты туда ходила, — констатирует Сюзанна утром в воскресенье.

В ее голосе слышно разочарование, даже по телефону.

— Да, — Йенна грызет ноготь. — Ходила. Все равно делать было нечего. Ты ушла на конюшню.

— Ну да.

Сюзанна молчит. По телефону слышно, что в ее комнате играет классическая музыка. Моцарт, или Бах, или Шопен — в общем, что-то такое. Йенна в них не разбирается. Зато Сюзанна — мегаэксперт по классике.

— Весело хоть было? — спрашивает Сюзанна таким жалким тоном, что у Йенны внутри все сжимается.

— Да так… — спешно отвечает она. — Если б ты тоже пошла, было бы веселее.

— Да уж, конечно, — отзывается Сюзанна, но тон уже немного светлее.

— Я тут подумала, может, встретимся вечером… — больше Йенна ничего не успевает сказать — в дверь стучат.

Это бабушка. Не дожидаясь ответа, она приоткрывает дверь и заглядывает в комнату.

— Йенна, — говорит она, но умолкает, заметив телефонную трубку.

— Да? — Йенна прижимает трубку к плечу.

— Снова по телефону болтаешь?

Поджав губы, бабушка барабанит по дверному косяку.

— Я говорю с Сюзанной. Может, подождешь?

— С Сюсанной? Ты говоришь с Сюсанной? Милая ты моя, она живет в двух шагах. Могли бы и так поговорить.

— Не могла бы ты… — начинает Йенна.

— А когда вы с мамой тут вдвоем, ты тоже так много болтаешь по телефону? — перебивает бабушка. — Дороговато выходит, Йенна. Ты о маме подумала?