Чтение онлайн

– Ага, ведь говорят, что газеты пишут бабиды, - шепотом сказал Гаджи Кадью, озираясь по сторонам.

– Как ты думаешь, Гаджи, стал бы я советовать тебе малопочтенное занятие? Ты мне веришь?

– Ну как же, Ага, конечно... Если бы не верил, разве послал бы к тебе учиться своего старшего?

– Тогда поверь и этим моим словам! Все это выдумки врагов нашей нации. Происки людей, мошна которых пострадает, если народ наш будет больше знать, больше разбираться, что для него благо, а что ему во вред.

– Ну что же, я подумаю, Ага...

Сеид Азим хорошо знал Гаджи Кадыра, знал, что тот должен был хорошенько все взвесить, прежде чем согласиться на покупку газеты. Когда-то он долго раздумывал, прежде чем решился послать Рамазана в школу. Поколебавшись, поэт вытащил из кармана газету "Пахарь", издаваемую Гасан-беком Зардаби, и протянул Гаджи Кадыру:

– С помощью аллаха вернется твой Рамазан после полудня из школы - дашь ему почитать вслух. Сам удостоверишься, что там нет ничего задевающего шариат и религию.

Хозяин с осторожностью взял газету и положил ее на прилавок.

– Ни разу мы с тобой не выбрали время поговорить по душам, Гаджи... Я даже не знаю, сколько у тебя сыновей...

– Пять-шесть, должно быть.

– Как это "пять-шесть", а более точно ты не знаешь?

– Моя покойная мама никогда не перечисляла, сколько у нее добра, не говорила точно, сколько у нее детей. Боялась - сглазят. Когда у нее спрашивали: "Сколько у тебя голов рогатого скота, сколько баранов?", она неизменно отвечала: "Разве подобает человеку считать всех животных, которые подходят к его двери?.." Когда у нее спрашивали: "Сколько у тебя детей?", она отвечала: "Нисколько, семеро". Мол, что такое - семеро, так, ничего! Теперь у меня, не ею будь сказано, кроме твоего ученика Рамазана, еще и Сафар, Шабан, Мухаррем, Раджаб...

Ага рассмеялся:

– Ах ты, внук покойного, а если бы тебе аллах дал еще сыновей, тогда бы тебе не хватило названий месяцев арабского календаря... Что бы ты стал делать?

Гаджи Кадыр тоже рассмеялся:

– Ты прав, Ага, клянусь аллахом, каждый раз, когда у меня рождался ребенок, я шел к молле, чтобы он в коране нашел подходящее имя. Молла неизменно спрашивал: "В каком месяце родился ребенок? В таком-то! Так пусть именем этого месяца его и называют". Теперь, когда я начинаю перечислять месяцы мусульманского календаря, вспоминаю имена своих сыновей...

Вернулся Рамазан. Поправив папаху на голове, он удивленно смотрел на улыбающихся отца и учителя. Повесил сумку с книгами через плечо и приготовился идти за Сеидом Азимом.

– Ну, детка, пошли!

Рамазан пропустил учителя вперед и только хотел шагнуть через порог, как почувствовал руку отца, которая ласково погладила мальчика по спине. Впервые ребенок ощутил нежность в руках отца, прикасавшихся к нему...

Всю дорогу Сеид Азим думал о стихах, которые написал накануне. Это стихотворение он посвятил Гасан-беку Зардаби. Если это стихотворение будет опубликовано, среди мусульманских пастырей поднимется буря. Кого заинтересует то, что поэтом руководила забота о благе народа? Что он поддерживает Гасан-бека в его стремлении бороться за образование народа? Что только ум и наука способны двигать мир вперед... А для этого нужно открывать школы, просвещение должно распространяться. Но самое главное: в своем стихотворении поэт открыто выступает против сеидов, ахундов, молл, дервишей, у которых на языке сплошная ложь, а занимаются они лишь тем, что грабят свой народ... Да, поэт вышел на неравный бой... Тысячи молл, сеидов, дервишей и других мракобесов поднимутся с ним на борьбу, как только опубликуют его стихи во славу Гасан-бека.

Учитель и ученик вошли в школу. Это было одноэтажное, вытянутое в длину, похожее на сарай строение. Даже в самые солнечные дни в классе было сумрачно. На стене, против двери, была прибита черная классная доска, сбоку висела испачканная в мелу подушечка, которой вытирали доску. Напротив доски в пять рядов стояли продолговатые столы и табуретки, сделанные из грубо обработанных досок. За столами сидели ученики - одиннадцать мальчиков в возрасте от двенадцати до четырнадцати лет. Мальчики положили на столы сумки, сшитые матерями из сатина или ситца, похожие на пастушьи, в которых они принесли книги, тетради и пеналы...

Ага начал свой урок литературы, на котором он обучал детей законам стихосложения, говорил о поэзии Востока, приводя примеры из турецких и фарсидских поэтов. Детям полюбились эти уроки, проходившие живо и интересно. Обычно поэт читал ученикам одно из новых своих стихотворений. Вторая половина урока была посвящена опытам учеников. Поэт приводил для примера двустишие, к которому ученики должны были придумать соответствующее продолжение. Иногда он давал стихотворные упражнения на определенную рифму или редиф. Как и все ширванцы, каждый из мальчиков мечтал стать поэтом, как Ага. Живых, шустрых ребятишек не надо было уговаривать не шуметь: они боялись пропустить хоть слово учителя. Загодя готовили дома примеры для урока литературы. С наибольшим усердием занимались Алекпер и Агалар.

Как только учитель открыл классную дверь, дети поднялись за своими столами:

– Садитесь, садитесь, дети мои!

Маленький Алекпер был вне себя от радости: учитель отвел ему место напротив своего стола. Все уроки маленький мальчик не спускал с учителя восхищенного взгляда... Сеид Азим провел рукой по черной бороде, в которой уже поблескивали серебряные нити. На выбритую голову была надета высокая коричневая папаха.

– Дети мои, сегодняшний наш урок мы посвятим поэзии. Поэзия похожа на цветок, цвет его приносит праздник взгляду, аромат - доставляет наслаждение нашему обонянию. Поэзия сродни хлебу, который человек ест всю жизнь и который никогда не приедается. Когда поэзии нет, душа ощущает голод. Она появляется - и услаждает наш слух, волнует сердце. Она способна вызвать у человека сострадание к униженному, подвигнет его на добрые дела и праведные поступки. Сходство поэзии с цветком - во внешней красоте, с хлебом - во внутреннем содержании, священность - в силе воздействия. Поэзия - священное сокровище, которое человек призван сохранить.

Я хочу, чтобы вы усвоили, дети, что поэзия опирается на четыре опоры: размер, рифму, чувство и содержание. Без них стихи - пустой набор слов.

Наш народ всегда чувствовал поэтическое слово. Не только чувствовал, но и создавал. Наш народ дал миру великих поэтов, каждым из которых гордится культурный мир: Шейха Низами, Хагани Ширвани, Мухаммеда Физули и многих, многих других, имена которых перечислить невозможно. У истинных поэтов главным был их непревзойденный талант. Их поэзию рождало вдохновение... Но главным среди главных было знание жизни, глубина познаний. Поэт должен знать и свойства родного языка и уметь украсить стихотворения сравнениями, символами. Поэт должен очеловечивать безжизненные предметы, наделять их новыми качествами, уметь создавать новые определения. Когда Физули говорит, что его слезы могут "потопить весь мир", он прибегает к преувеличению, гиперболе. Когда говорит, что его могила "выложена камнем рока", это особый вид сравнения, который передает большое горе Физули...

Речь учителя внезапно прервал крик: пронзительный голос глашатая Махмуда призывал людей идти на площадь Весов. Вот голос приблизился, видимо, путь глашатая пролегал недалеко от школы, и тогда все ясно услышали:

– Эй люди-и-и! Губернатор зовет всех на площадь Весов! Сегодня после полуденного намаза по приказу царя будет повешен Джаби оглу Джавад, главарь разбойников, враг правительства и правосудия, грабивший людей, убивавший путников на дорогах, нападавший на караваны, убивавший погонщиков... Многие семьи по его вине остались без отцов... Люди-и-и! Все на площадь Весов! На площадь Весов!

Дети замерли. На лицах одних застыл испуг, на других - печаль, на третьих - удивление... "И невдомек им, что мир покинет еще один человек, пытавшийся своими силами отнять богатства у богатых и раздать их беднякам, враг захватчиков и защитник униженных!.." - подумал Ага. Он был рассержен громким голосом, прервавшим урок. Но в этот миг дверь в класс приоткрылась и в щель просунулась продолговатая, словно дыня, голая голова глашатям Махмуда. Махмуд видел, что в армяно-молоканских школах учителя и ученики снимают шапки, заходя в класс. Желая продемонстрировать, что он человек культурный, он снял папаху и был удивлен, что в этой странной школе, хоть дети сидели и не на полу, как в моллахане, а за столами, как в школе урусов, на мальчиках и учителе были надеты папахи. А в классе его голая яйцеобразная голова вызвала приступ безудержного смеха, будто не они минуту назад были похожи на испуганных ягнят. Быстрая смена чувств на детских лицах еще раз напомнила, что в этой удивительной жизни плечом к плечу идут рядом горе и веселье, печаль и смех...