Чтение онлайн

Лоустофт все еще говорил, а тебе все еще хотелось пить. Но в этот раз — не воды, если только это не «вода жизни». И немного Шуберта. Или нечто менее романтичное — симфонию Гайдна? Нет, тебе нужно нечто чистое, легкое и солнечное: «Серенаду ветра» Дворжака. Дворжак и Курвуазье. Какое сочетание слогов! Дворжак и Кур-ву-азье.

— Итак, Моррис? — Лоустофт наконец закончил.

— Хорошо, хорошо, у меня все хорошо, — ответил ты.

Он пристально смотрел на тебя.

— Все отлично, Дэн, — заверил ты его. Затем произнес более медленно: — Правда, никаких проблем.

Ты встретил его взгляд. И понял, что настало время встать. Время пожать руку и проводить его до двери.

— Моррис, я думаю, вам лучше поехать домой, — посоветовал он.

Он поднялся — теперь тебе нужно было только вывести его на нужное направление. Лоустофт продолжал:

— В последнее время вы немного перегружаете себя. Почему бы не взять…

— Я в порядке. Неплохая вчера получилась встреча, а?

— Да, но…

— Что? Я в порядке, уверяю вас. У меня достаточно энергии, чтобы справиться с работой, пока…

— Не в этом дело, Моррис.

Ты направился в сторону двери, зная, что он последует за тобой.

— Я в порядке, Дэн. Поверьте мне. Секундная пауза. Затем — серьезный и искренний взгляд.

— Спасибо за заботу, — добавил ты. Спасибо и до свидания. Почти ушел.

— Хорошо, Моррис. Если вам что-либо понадобится…

— Конечно.

Рукопожатие, и он в коридоре.

— Я буду приглядывать за собой. Не беспокойтесь обо мне — сосредоточьтесь на бисквитах!

— До свидания, Моррис.

— Всего, Дэн, — одарив его улыбкой, обещающей скорую встречу.

Ты закрыл дверь. Время безукоризненно чистого и невидимого океана. Для Дворжака и Курвуазье. Ты можешь сесть и наблюдать за погрузкой следующего фургона, попутно напиваясь до состояния аншлага.

Одна полная бутылка на один полный аншлаг.

На рампе зажглись огни, Дворжак уже закончился. Сегодня ты вернешься домой поздно. Однако пока еще ты не дома. Но будешь — когда будешь. Когда будешь — тогда будешь. Поздно. Не мертвый, но пьяный мертвецки. Мертвецки пьяный, или поздно трезвый. Именно так: не поздно и пьяный, а поздно и трезвый.

Могла бы Мэри это понять? Она понимает все, кроме этого. Увы, одного понимания недостаточно. (Хотя именно этого она и не понимает.) Как и любви. Ничего нет такого, чего было бы достаточно, вот и все. Все и ничего. Когда одного стакана много, остальных всегда недостаточно. Всегда.

И полных бутылок тоже больше нет. Как и полных отличников. Ты помнишь: на некоторых экзаменах ты начинал как полный отличник, двадцать баллов, и каждый раз, когда ты делал ошибку, ты терял балл. Тебе давали двадцать баллов и шанс потерять их за двадцать раз. Ощущение вот какое: двадцать баллов, когда ты родился — и чуть ли не мгновенно кто-то низводит тебя почти до нуля. Вровень с собой.

Сегодня ты уже забыл, что когда-то обладал чем-то большим, и не надеешься на что-то лучшее.

Но порой, особенно когда ты пьян, ты вспоминаешь, каково быть полным отличником и терять драгоценные баллы. Тогда, вместо того чтобы оставаться на близком к нулю уровне, как обычно, ты камнем бросаешься в отрицательные величины. Много пить — это тяжелая работа. Практика приводит к несовершенству. В тот вечер, сидя у себя в офисе вместе с Дворжаком и Курвуазье, ты, наверное, достиг минус двадцати. Ты понимал чувство потери, как никогда ранее. Казалось, ты отдаляешься все дальше и дальше — но от чего? Ни малейшего понятия. Только одно — чем больше ты пил, тем труднее, тем больнее становилось; и этим расстоянием, казалось, измеряется горе, которое ты испытываешь. Горе — по чему? Опять ни малейшего понятия. Хотя больно. Ужасно больно. И вот…

Пальто. Закрыть дверь офиса, пройти вдоль прозрачных стен от пола до потолка, лифт, стеклянные двери, подъезд, главный выход.

Магазин с патентом на продажу спиртного навынос, на всякий случай. Тот самый случай, чуть не сказал ты продавцу, едва не засмеявшись вслух. Потом по узкому переулку к станции, почти не касаясь земли, зато цепко хватаясь за кирпичную стену.

Платформа. Поезд достаточно пуст, чтобы провозгласить тост за отсутствующих друзей.

Потом дом. Свет в спальне горит. Отомкнуть дверь и — вверх по лестничному пролету, который изгибается из стороны в сторону в горячке летнего вечера. К двери, где, размазываясь, скачут цвета: знакомый экран телевизора со сбитой горизонтальной разверткой.

Потолок начинает медленно раскручиваться, как карусель, прижимая тебя к изголовью кровати, стоит только закрыть глаза.

Ты открываешь их, и комната постепенно замедляет движение. Мэри?

Она уже в постели.

— Ты в порядке, Моррис? — спросила она. Разумеется, у тебя все в порядке. Поцелуй мог бы доказать, что рай и ад находятся в одном и том же месте — об этом ты попытался ей рассказать. Ты поцеловал ее. Потом поговорил о любви в течение десяти минут, обняв ее так энергично, что кровать сбросила тебя на пол.

Стараясь успокоить вращение земли, ты расставил ноги пошире, словно находился в центре вращающегося волчка. Не двигаясь ни вперед, ни назад, поддерживая комнату в ее изначальном равновесии. Когда Мэри села на постели, тебе пришлось сделать шаг назад для компенсации, при этом протянув руки в ее сторону, чтобы она не беспокоилась.

— Всеххрршо, Мэри, — сказал ты ей. — Нет проблем.

Еще никогда тебе не приходилось так ощущать природу равновесия и равновесие природы — это ты произнес вслух, — что удерживает все вместе. Неосторожный жест или высказывание могут уничтожить целое здание или по крайней мере вызвать трещины от края до края. Никогда у тебя еще не было такой уверенности в своей способности удерживать все вместе: как будто ты протянул руку и касался всего мира одновременно.

Ты стоял совершенно неподвижно; вдалеке раздался гудок поезда.

— Даже это, — сказал ты ей, — даже это является частью того, что я чувствую по отношению к тебе.

— Моррис?..

Но ты хотел объяснить, как все начинают жизнь с двадцатью баллами, и теперь, когда ты достиг минус двадцати, только знак «минус» не дает тебе стать полным отличником. Если удастся стереть знак «минус», сказал ты ей, у тебя снова будет двадцать баллов. Все так просто, так просто…

— Ложись в постель, — уговаривала она тебя. Она опять была понимающим человеком.

Вдруг неожиданно к тебе вернулось чувство потери, вернулось то ужасное ощущение горя. Мэри отбросила край одеяла.

— Прошу тебя, Моррис, ложись.

Наконец ты разделся и забрался в кровать рядом с ней. Несколько мгновений ты лежал совершенно неподвижно. Возможно, она ожидала, что ты обнимешь ее, и ты так и сделал. Но она даже не шевельнулась.

— Выключить свет? — спросила она. Еще больше понимания.

Ты не ответил. Вместо этого ты спустил бретельку ее ночной рубашки и начал легко поглаживать ее кончиками пальцев; вперед и назад, одновременно прижимаясь к ней.