Чтение онлайн

— А для этого мы начнем с того, что изменим ваше имя. «Хор семьи Трапп» слишком елейно звучит. Я менеджер «Певцов семьи Трапп».

Когда я рассталась с мистером Шенгом, то не пошла прямо домой, а остановилась сначала у дома Дринкеров. Последние двадцать четыре часа я жила как будто в розовом тумане. Все было слишком хорошо, чтобы быть правдой. По мере того, как все это постепенно оседало во мне, мной овладевала не только глубокая благодарность, но и новое чувство ответственности. Эти люди — миссис П., мистер Дринкер, мистер Шенг — рисковали чем-то, поверив нам. Они не только не должны были разочароваться, но однажды должны были обрести серьезную причину гордиться нами. Теперь мы были просто обязаны стать лучшими артистами в своей области, ради этих людей, поверивших в нас.

И все это я должна была сказать Дринкерам, перед тем как идти домой.

Мы уже испытывали в своей жизни, как на тебя влияет доверие других людей. Это высвобождает новые источники энергии, новые глубины твоей души, до настоящего времени тебе неизвестные. Это обостряет твою волю и укрепляет ее в поставленной цели — это помогает тебе свершить невозможное. Это путь, которым вел нас Бог. Он всегда дает нам новый шанс. Почему люди так мало используют эту волшебную палочку? Это могло бы превратить этот мир в рай.

Новая жизнь началась для нас, как только мы въехали в «дом через улицу». Наше обращение за продлением временного пребывания на этот раз было удовлетворено в связи с военной ситуацией в Европе. Его нужно было продлевать каждые шесть месяцев, но никто не мог быть насильно выдворен из Соединенных Штатов во время войны. И у нас был новый менеджер, в руках которого мы чувствовали себя уверенно. Эти тревоги последнего года больше не заволакивали тучами наше небо. С новой силой и энергией мы перестроили спою жизнь. Иоганна занималась кухней. Гедвига заботилась о стирке. Агата начала шить. Мария взялась чинить и штопать. Мартина ведала уборкой дома. Мальчики чистили обувь всей семье и помогали с посудой. Георг ходил по магазинам. Я приняла на себя заботу о корреспонденции. Отец Вазнер — о содержании книг. С того дня, когда мы покинули Австрию, Георг попросил отца Вазнера принять на себя управление деньгами. Во время всех тех тяжелых лет, когда мы были в долгу, мы чувствовали себя не в праве лично владеть чем-то, пока не отдадим обратно последний цент, который были должны. Следовательно, все заработанные деньги и приобретенные счета поступали к отцу Вазнеру, и каждый, включая Георга и меня, кому требовались деньги, шел к нему.

К этому времени маленькие девочки захотели начать учиться играть на инструментах, которые казались неподходящими для их обучения в школе. Именно в этот момент мне посчастливилось встретиться со своей бывшей учительницей из Вены. Она была здесь, тоже эмигрантка. Это было почти неописуемо, какую удачу мы с ней обе почувствовали. Она подыскивала себе дом, я — учителя. Поэтому она приехала и осталась с нами, став одним из членов семьи, Танте Лене. Очень скоро мы с изумлением заметили, как много времени наши малышки практиковались в игре на фортепиано, скрипке, рекордере и еще каждый день проводили несколько часов на улице.

Мистер Шенг предложил, чтобы мы дали два рождественских концерта в Городском Зале. Требовалась совершенно новая программа, и мы принялись за работу над ней. Отец Вазнер отправился в крупные библиотеки в поисках рождественских песнопений. Когда он принес их домой, различные части пришлось переписать, прежде чем мы смогли начать работать. Потом нам пришлось познакомиться с английскими и американскими рождественскими песнями, для многих из которых отец Вазнер написал новую музыку.

За день до Рождества мы въехали в наш новый дом — маленький дом с голубыми ставнями. К нам заглянула соседка, чтобы узнать, не могла ли она чем-нибудь помочь.

— Да, — ответила я, — не могли бы вы сказать мне, где я могу достать гуся? Видите ли, в Рождество каждый должен съесть гуся, если может себе позволить это.

Добродушная дружелюбная леди, которую звали Бетти, сама отвезла меня на филадельфийский рынок за этим необходимым австрийским гусем. Она явно не хотела портить мне Рождество. Но это был последний день моего отпуска.

Сразу после Рождества началась учеба. Это была уже не начальная школа с водителем автобуса в качестве учителя. Это была высшая школа, с такими предметами: прошлое Америки, настоящее Америки, американский образ жизни, американский образ мышления. И учительницей была Бетти. Скоро мы стали хорошими подругами. Основываясь на том, что я говорила ей своим хромающим английским, она сделала наблюдение, от которого волосы дыбом вставали, что я пребывала в мире, в котором деньгам и всему, что за этим стояло, не было места. Своим острым американским глазом Бетти подметила, что мы были свежевылупившимися цыплятами, причем яичные скорлупки еще оставались на нас: скорлупки европейского мышления и верования. Так как пользы от них не было, она решила, что с этим надо что-то делать. Прежде всего она принялась за мой английский, в котором еще чувствовались сильные следы моих первых двух учителей: доктора Джонсона и водителя.

— Бетти, кто эти два чучела вон там? — спросила я самым первым утром, указывая на двух величавых джентльменов.

— Но… Мария! Ты не должна говорить так. Это очень скверный английский.

Ах, мне было жаль, но я точно помнила, что доктор Джонсон говорил мне, что «чучело» — синоним слова «джентльмен».

— И никогда не говори «О'кей». Это вульгарно.

— О'кей, Бетти, — сказала я.

— Но, Мария — это очень вульгарно.

Как часто ей было нужно повторять это?

Но это была лишь часть моего образования, второстепенная часть. Чтобы в конечном счете превратить меня в достойную горожанку, ей пришлось сделать из меня человека, «осознающего деньги».

Она отчаянно пыталась объяснить мне:

— Вы больше не богаты, Мария. Вы бедны теперь, как ты не видишь, — бедны.

Какая грустная правда, и как жестоко заявлять об этом так громко! И, еще раз процитировав доктора Джонсона — «если я никогда тебя не увижу, это очень скоро», — я убежала в свою комнату и заплакала над своей судьбой настоящими слезами — эти американцы были такими безчувственными и бессердечными, не понимали нас и никогда не смогут понять, как это ужасно! Бетти с ее простым, крепким складом ума никогда не смогла бы даже подумать о том, как каждый раз сжималось мое сердце при слове «бедные».

Еще одну вещь мы должны были усвоить с самого начала: что никакая работа, пока она прилична, не может никого опозорить. Мы все еще были по-европейски предубеждены, что не хотим, чтобы нас застали за физическим трудом. Если приходили гости, а мы были заняты на кухне, в кладовке или в подвале, мы выходили через заднюю дверь и возвращались парадным входом, чтобы не выдать секрет, что мы работали. Какое счастье, однако, что у нас совсем не было денег, и мы должны были просто плыть по течению. Я помню ужасное количество бедняг-эмигрантов, которых мы случайно встречали в Нью-Йорке. Какой-нибудь такой эмигрант в Европе был директором, или инспектором, или профессором и теперь, конечно, ожидал «руководящего положения» для себя. Он привез с собой немного денег, слишком много, чтобы умереть с ними, но слишком мало, чтобы прожить на них. Но, к несчастью, это удерживало его от того, чтобы начать все снова, с самого начала. Так они и жили — съежившись в жалких квартирках, голодные и холодные, но все еще нося старые меховые пальто и кожаные перчатки и теряя драгоценное время, ожидая этого «руководящего положения», которое могло никогда к ним не прийти. Эта беда миновала нас. Нам пришлось познать трудный путь, и это одно из того, за что мы сейчас больше всего благодарны. Сейчас, когда мы катим на разбрасывающей навоз машине по нашей ферме и видим подъезжающий с какой-то нежданной компанией щегольский кадиллак, мы лишь машем им и кричим:

— Сейчас мы будем с вами! — без малейшей тени смущения.

Но в то утро в Мерион было не так. За день до этого мы были приглашены на обед в дом друзей, и мой сосед слева был крайне симпатичным молодым человеком в вечерних одеяниях. На следующее утро приехал нагруженный грузовик с углем, и кто может описать мой ужас, когда мой элегантный молодой человек, весь черный, начал сгребать уголь в подвал. Я была смущена и благоразумно смотрела в сторону, чтобы не смущать его.

— Доброе утро, баронесса. Вы меня не помните? — кричал он сквозь громыхание угля. Да, он хотел заняться угольным бизнесом и начал с самых низов. Какой совершенно иной мир, но какой здравый!

Бетти обрадовалась, когда я однажды бодро заявила, что предпочла бы прогуляться в город (десять миль!), чтобы сэкономить деньги за проезд, и почти нежно стала предостерегать меня от излишней экономии, но была жестоко разочарована окончанием моего предложения: потому что я хотела купить цветную пленку.

— Но тебе это не по карману, Мария. Не забывай — вы бедны.

И тогда произошло нечто смешное. Ничуть не обиженная, я торжествующе посмотрела на нее и ласково сказала:

— Нет, мы не бедны. У нас просто нет денег.