Зяблики в латах
Шрифт:
Я повернулся, обошел несколько живых островков и пошел на нос «Ялты». На носу, прислонясь к борту, кто-то курил. Круглый красный огонек папиросы мигал под дождем, как звездочка.
Меня тряс холод. Я сел на скрученные канаты и задумался. Но пуля в шее заставила меня вновь поднять голову. Как раз в это время мимо меня прошел Глащук. Я узнал его по пустому рукаву гимнастерки, который бился за ним, как черный дым над трубой «Ялты». Шинели у Глащука не было.
— Не попасть тебе в Екатеринославскую! — сказал Глашуку штабс-капитан Рощин, когда «Ялта» выходила из рейда. — Теперь уж не попасть!.. Не-ет!.. Потому море…
О чем думал Глащук?..
Я думал о том, что вот, не верстами скоро, а днями будем считать мы расстояние от России…
— …Да, брат, не гадали!.. Не гадали, брат, не думали!.. — услыхал я с носа голос доктора Азикова. Доктор силился перекричать ветер. Голос у него был резкий и звенел надтреснуто.
Я повернул голову и, напрягая зрение, увидел его бритый подбородок, едва освещенный огоньком тревожно вспыхивающей папиросы. Над ней, в полной темноте, блестели два круга — пенсне.
— Да, брат Глащук!.. Таковы, брат Глащук… — И вдруг огонек папиросы быстро взлетел вверх.
Я вскочил, но опять сразу же упал на колени. «Ялту» рвануло на дыбы. Она взбросила нос в грузное, низкое небо…
— Когда доктор падал за борт, его не было видно, — рассказывал около трюма штабс-капитан Рощин. — Казалось, летит окурок… Быстро, быстро… И не вниз, а назад…
Из черного трюма неслись крики. Какая-то женщина рожала. Кто-то плакал. Кажется, сестра Людмила.
— Су-у-дить?.. Уж не мы ль с вами судить его будем!.. — вновь заговорил штабс-капитан. — Следствие?.. Бросьте, Лебеда!.. Наша песенка…
Набежал ветер.
«Ялту» качало и подбрасывало…
За нами и вокруг нас шли к югу серые корпуса длинноносых кораблей…
Над морем светало…
Германия. Фихтенгрунд
Апрель — сентябрь 1925