Советская классическая проза

И вот явился вдруг чудесным образом, вопрошает: – Допрыгался? И хотя, пожалуй, нынче, в дрянном номере этой тухлой «Пальмиры», беспомощный, умирающий, с багрово-синими кругляшами на спине и груди (тридцать медицинских банок, умышленно застуженных), сын понимал, что отец прав, что, кажется, и в самом…

Ни пастух, ни подпасок не заметили, когда случилось несчастье: они пережидали грозу и ливень в небольшой пещерке, вырытой мальчишками-гусятниками в крутом береге. И лишь когда дождь начал переставать, а гроза — откатываться, пастух и подпасок вышли из укрытия и оба застыли в страхе: с края скученного…

Нигде не спрятаться от пекла: как ты просторна и гола! А скольких ты уже отпела и скольким силы придала! Во сне, как будто наяву, куражились кривые сабли, и женщины внезапно слабли, и звезды падали в траву. Как от прямого попаданья, взрывалась степь. Комбайны шли. И пропадали все…

— Милый, — Хэлен нежно касалась рукой плеча мужа, — я не позволю, чтобы мой дорогой Джек снова вернулся в провонявшие тухлым тюленьим жиром, грязные хижины, чтобы он снова облачился в звериные шкуры, ел сырое мясо и страдал от холода. Пусть хоть он поживет по-человечески за все бедствия своих братьев…

— Принчипесса отказалась от сладкого. Точно вышвырнутый подземным толчком, выскочил из кухонного кратера Пипо Розетти, и помчался он по лестнице за княгиней, — лаял фоксик, тут же на глазах княгини таял от горя Пипо, потрясал барометром, уверял всеми святыми, что завтра сирокко перестанет, умолял не…

– Слушайте, Федор Иванович, а почему вы такой озабоченный? Маргарита! – крикнул он. – Холодного квасу для Федора Ивановича. Участковый тяжело вздохнул. – Квас – это здорово, Яков Власович! – сказал он. – Квас – это вещь, а вот что церковь обворовали – это, Яков Власович, мне такое дело, что голова…

Любовь к мужу и сыновьям, забота об удобстве — все это рязанское, щедрое, яркое сплеталось с северной суровостью отношений и красок. В доме были цветы, вывезенные с рязанской земли, и широкие, сохатиные рога, пестрые вышивки, медвежьи шкуры и черные с белым узором крылья косачей, развернутые веером.…

— Через три года здесь будет комбинат, самый большой в мире, а через пять — город, самый молодой в мире. И Женя восторженно верит: если говорит он — будет. И комбинат, и город самый лучший в мире, и они будут называть его — наш город. И еще он говорил: — Женя, мне очень скучно без вас, и когда вы…

А за Невой даже солнце будто светило по-иному. Стоило только перейти Литейный мост и попасть на левый берег реки, казалось, что ты очутился в ином городе — просторном, светлом, с широкими и прямыми проспектами, сверкающими витринами магазинов, с гладкими, как домашний пол, торцовыми мостовыми, по которым…

Стычки продолжались у них изо дня в день. Но в общем сотня жила мирно. От сытного котла все казаки были веселые, за исключением Степана Астахова. Узнал ли от хуторных казаков Степан, или подсказало ему сердце, что Аксинья в Вешенской встречается с Григорием, но вдруг заскучал он, ни с того ни с сего…

Доносились голоса витязей с других лодок, впереди и сзади. Леса перебрасывались голосами с берега на берег. Эти витязи, сказали Ольге, — ее дружина. И старый Гуда, приехавший за нею, будет ей служить. У нее будут свои села, и стада, и много челяди. Когда надо было выходить из лодок и ехать верхом,…

— Это девочки делали. В теплом коридоре рядом со студией свистят и перекликаются птицы. Прыгают по жердочкам чижи и воробьи. И лишь открывается дверь в класс естествознания, рыжая белка с шорохом сбегает со стола, прыгает на Кузьмика Евстафия, цепляясь, заглядывает острой мордочкой в карман. В светлом…

Куйбышевская ГЭС наконец-то, через девять лет после войны, отбила мне этот запах, но техником я все-таки не стал. 2 На станцию Зимино поезд привез меня ночью. То есть не так уж и ночью — в половине одиннадцатого. Но на станции и в станционном поселке была уже глубокая ночь. Осматриваясь, я медленно…

Чистые пруды были для нас школой природы. Как волновала желтизна первого одуванчика на зеленом окаеме пруда! Нежности и бережности учили нас их пуховые, непрочные шарики, верности — двухцветное сродство иван-да-марьи. Мы ловили тут рыбу, и бывало, на крючке извивалась не просто черная пиявка, а настоящая…

— Сначала скажите: есть у вас вакансии? Если есть, мы расскажем о себе. Если нет, уйдем. — Ой, Сережа… — Зря болтать нет смысла, верно? — Вы уж так прямо быка за рога… — А зачем зря тратить время? Мы не бессмертные. — Сережа… пожалуйста… — Лучше сразу: есть вакансии или нет? — Ну-у… — протянул…

И вот она никуда не бежит, стоит подле тебя, отдувая сбоку с лица влажную прядь, и глаза её оказываются не ровно голубыми, а будто с веснушками, с жёлтыми пятнышками, и они уже не цвет, а свет, они прозрачны, её глаза, пронизаны светом, и золотисты реснички, и волосы тоже золотые, и мелкие-мелкие капельки…

В 1954 году Николаю Островскому исполнилось бы 50 лет. Он ровесник Валерия Чкалова, Полины Осипенко, Паши Ангелиной, Алексея Стаханова. Он принадлежал к тому поколению советских людей, которое вошло в сознательную жизнь в годы Октябрьской революции, которое росло, мужало и закалялось в битвах гражданской…

Вот эта другая его и убила. Исхудалая, с большими глазами, лет тридцати. Звали Татьяной. История ее такая. Молодой девушкой служила горничной у богатых купцов в Ярославле. Забеременела от хозяйского сына. Ей подарили шубу, платьев, дали немножко денег и сплавили в Москву. Родила ребенка, отдала в…

Она лежала уже пятый месяц, с самой зимы, не вставая, и за это время все в доме так привыкли к ее болезни, что Наташа иногда по два, три дня не заходила к бабушке в комнату. Да и Юлия и сын Сергей лишь на несколько минут присаживались возле ее постели, и оттого Елизавете Григорьевне казалось, что все…

— Кто это? — Профессор Улыбышев, мой официальный оппо­нент. — Хорошо быть ученым! — вздохнула Нина. — Да, но только хорошим ученым! — поправил Андрей. — Ну, это трудно бывает установить, — она усмех­нулась, потом огорченно добавила: — Напрасно мы не взяли такси. В такой день нельзя быть мелочными……