Советская классическая проза

Елена стояла перед зеркалом, расплющив на зубах верхнюю губу и нежно касаясь ее помадой. Сбоку казалось, что она улыбается. — Андрюшик, — осторожно приоткрывая рот, говорила она, — а мама вчера сказала, что они туфли грызут. — Ну что ж, — спокойно возразил Андрей, — пока положим обувь на шифоньер,…

Отец моего отца в 1849 году двадцатидвухлетним юношей вступил в революционную армию Кошута. После того как венгерская свобода была потоплена в крови императорским генералом Виндишгрецем и царским генералом Паскевичем, мой дед бежал в Италию. Эмигрировавший борец за венгерскую свободу был, собственно…

— Вы мне кожи отпустите. — Глупеет от такого вопроса Макар и смотрит в окно, за которым солнце уже пришло в буйство и дальние сопки из пронзительно синих превратились в грустно голубые. — Я тебе что хочешь отпущу, ты мне соболя из тайги вынеси, — просит директор. А день уже разошелся…

Иван Семенович хотел было ответить отрицательно, но что-то вдруг взыграло в нем, выпятило его грудь, сладко шевельнулось под сердцем, и он с неожиданной важностью сказал: — Да вот, присматриваю. — В этом году последняя партия, больше не будет, — предупредила обладательница опрятной…

Но Власову было бы даже немного жаль, если бы этой подругой оказалась Луша. Письма были таинственные, необыкновенные, а Луша — просто Луша. И он решил до поры до времени ничего не говорить ни Марии Пантелеймоновне, ни Луше. С волнением, с душевной тревогой он стал ожидать новых писем. Он послушался…

— И меня, гражданин доктор, выписывайте! — взмолился Калинкин. — На пару с ним! Вместе до передовой доберемся — вдвоем сподручнее. А не выпишите — сбегу, как есть сбегу! Доктор покачал головой, растрепал бородку: — О фронте пока придется забыть: воевать вам еще рано. С остаточными явлениями контузии…

Учила не школа, а сама жизнь. Учила, что надо быть смекалистым, изворотливым, напористым. И Тихон Иванович был таким. После демобилизации, когда его определили зоотехником в Туренинский совхоз, у него, по сути, не было никакого специального образования, кроме терпения. Однако спустя пять лет он все…

«Биография» может выражаться и непосредственно, в прямом «исповедальном» голосе героя, и опосредованно, в объективизированном повествовании, но в основе будет та «подлинность» и «почти документальность», которую не всегда определишь даже стилевым анализом, но которую чувствуешь так же, как чувствуешь…

Когда Антон пришел ко мне в первый раз, мать сидела у зеркала. На ней было узкое вечернее, осыпанное блёстками платье. Она подводила ресницы. Вологолов с незажженной папиросой вышагивал в ожидании по сверкающему полу. У полированного шкафа он всем корпусом, по–военному, поворачивался и шел обратно. Годы…

А вот стоит красавица Зинаида, на свадьбе у которой мне удалось погулять дважды. Первый раз — в бараке, когда о сносе его ещё и не помышляли, а второй — в новом доме, сравнительно недавно. Кто-то осведомился за шумным и уже хмельным столом, что же это невеста без подвенечного платья, на что Зинаида —…

Неизвестный Вам Антон И все же, что может быть проще, чем повесть о любви, и что может быть пленительнее? Айрис Мэрдок. Черный принц Тем более повторяем, какой уж там смех, если одна дама потонула. М. Зощенко. Дама с цветами Магадан, город, центр Магаданской обл., РСФСР. Порт…

Нужно было подумать о ночлеге — поспешить в Приречье к Ксении, которая, наверное, всполошилась и ждет его, или остаться в Черемшанке и заночевать у сестры. В избах затеплились жидкие огоньки керосиновых ламп, все погружалось в рыхлую, ненастную мглу. Деревня затихла, лишь кто-то долго искал в потемках…

Братья чуть свет уходили в мастерскую, вкатывали под ветхий навее очередной трактор и мучились с ним: не хватало запасных частей, работали на износившихся станках, нередко останавливался движок. Вечером, возвратяеь из мастерской, Никодим и Роман до глубокой ночи стучали в доме — то делали прируб для…

Осенью едем, Максим опять свое: — Логами двигай. Большак машины разбили, по ступицу жидель, гляди передки вывернешь. Зима пришла. Опять через Внуто путь. Вот уж теперь, думаю, поедем новой дорогой и Максим не поперечит. А он меня на смех: — Как по новой? Она сейчас без последствий. Люди…

Заслонив глаза ладонью, Леонид двинулся через двор студии к одноэтажному длинному строению, где в ряд тянулись кабинеты многочисленного студийного начальства. И каких только начальников не было на этой, по сути, маленькой студии. И директор, и его заместитель, и вот начальник сценарного отдела, и начальники…

И самое большое, самое захватывающее счастье: чтение, сумасшедшее чтение запоем, тайком («хватит портить глаза!») в полутьме под лестницей, на подоконнике в коридоре, в школе на уроках под партой, ночью с фонариком под одеялом. У меня, это было настоящей страстью. Не знаю, возможно ли такое у ребенка…

Два подростка-школьника сосали шоколад и разглядывали украдкой молодых женщин. — Вот в прошлое воскресенье здорово было, — торопливо рассказывал один. — Я три раза купался. Раз как захлестнет меня волной, прямо полон рот воды набрал… Фу — до чего соленая… — Нельзя так, Лаймон, —…

Вот и все, извините. Так вот и живем, а цивилизации по-прежнему никакой. Напротив, поясницу, например, еще больше ломит. Но мы не ропщем, а притихли и молчим. Кряхтим и лезем. Нога вот тоже пухнуть стала. Бибин говорит, что от старости. Не от старости, милый друг, а от дурной мысли! Вот, кстати, примите…

Да и что было отвечать? Пока он был трезв и работал, размещая по бумаге привычные словосочетания, он думал о Лизе, и ему было жаль ее ручек, и он думал о своих детях: о старшем сыне Владимире, бежавшем неизвестно куда после неудавшегося покушения на кутаисского губернатора, в котором он принимал участие…

Теперь он опять с нею. Цветет душа! — так могла бы назвать она свое чувство. Вот он здесь, рядом. Можно неслышно подкрасться к нему сзади и обнять, ущипнуть за ухо, дернуть за жесткий непокорный чуб… Однако нет, этого делать нельзя, ведь он штурмует средние века. Но можно скатать бумажный шарик…