Советская классическая проза

Все это и побудило нас как можно скорее собраться в дорогу. * * * Мы едем в Райгород… Я уже и не помню, сколько раз ехал этой дорогой, и не могу сказать, в какое время года она лучше: весной ли, осенью, зимой или летом! Да и весна ведь не во все свои дни одинакова, и лето, и зима, и осень. Бывало,…

— Вот те и «ну и те», — с назиданием, по-учительски повертывает к нему курчавую голову Витька. — Я ей — спой, спой, чавалэ! Давай, кричу, я тебе на стуле подстучу. А она — нет, не буду без гитары песня петь. Сам под стул пой. — Ну дак и спел б, — щурит маленькие глазки Саня. Витька выпячивает грудь:…

Покуда съ шумомъ вошедшая въ компату Аксинья угловатыми и отрывистыми движеніями поднимала шторы, усиленно дергая за шнурки и что-то ворча, я не безъ любопытства всматривался въ этого старика. Это была туша жиру съ рдющими, когда-то, должно быть, очень густыми кудрями на большой голов. Трудно было опредлить,…

Мн хотлось, вроятно, найти что-нибудь лучшее, но и остальныя знакомыя мн принадлежности нашей комнаты, погруженныя въ полумракъ, были не казисте тхъ, которыя находились передъ моимъ носомъ. Сурово смотрли на меня изъ темныхъ угловъ и массивный шкапъ съ бронзовой отдлкой, и брюхастый комодъ, почти почернвшій,…

Осенний злой ветер безжалостно треплет легкие Нинины волосы, шелестит пожухлыми листьями на холодном асфальте, карабкается по серым фасадам домов, кажется, вот-вот задует тусклые электрические фонари. Вырядилась, выползла. Жалкая, какая жалкая дура! Поверила девчонкам: «Ты вбиваешь себе в голову. Никто…

Промелькнули бы станции со скучными станционными постройками, с землей, пропитанной маслом, и стандартными заборами и водокачками. Вот и Обираловка, где некогда бросилась под поезд Анна Каренина (переименовывая, дали этой станции очень «свежее» и очень «оригинальное» название – «Железнодорожная»), вот…

«Да, все, как в доброе старое время, - подумал Алехин, обходя ноги посетителей кафе, развалившихся в соломенных креслах. - Все те же сонмища богатых бездельников, все тот же призывный смех женщин, тот же парад ярких богатых туалетов». Ему снова вспомнилась только что покинутая Москва: промерзлые комнаты…

Одна. Совсем одна. Вот уже четырнадцать лет, как пролегли ее тропки-дорожки к тюремным воротам. Сначала к Саше, старшему мальчику… Он ведь был еще таким юным… Для нее, матери, мальчик… Душевный и упрямый, сердечный и настойчивый… Так рано загубленный. Две крупные слезины покатились по щекам. Она приподняла…

Последний раз в кабинете Павел был ровно год назад, когда, вернувшись из армии, оформлялся на должность охотника-промысловика. Уже тогда его поразила шикарная отделка кабинета: сейф под черное дерево, сервант с секретерами, магнитола; в углу, в огромной, под черное же дерево, кадушке — экзотическое…

В это же время, а может чуть попозже, когда загонят коров, вернувшихся с пастбища, на Мазуровке и Панянке соберутся и девчата-мешанки, вслед за ними нагрянут молодые приказчики, писари, возчики, а там, невесть откуда, появится и троистая музыка — скрипка, бубен и басоль — и пойдут пляски с припевками…

Но не поспешил. Меня остановил странный звук. То есть не то чтобы странный. И мне, пожалуй, известный. Это был не хоровой звук дождя. Это был гул. И издавали его в километрах севернее нас металлические машины. Вспомнилось. Год назад похожий гул в посёлке был услышан. Выяснилось: по шоссе в сторону Белых…

Каждое произведение и каждый писатель в отдельности субъективны — они обращаются к какой-то части жизни, но вся литература «20-х» в целом объективна, и потому она очень «разная». Сейчас, когда в атмосфере все более углубляющегося анализа и критики мы сознательно отказываемся в нашем прошлом и настоящем…

— Ну ничего, там разберетесь, — сказал майор и пообещал включить Василия в список «москвичей». На вокзале мать плакала больше других, как та незнакомая женщина с красным мокрым лицом. — Ой, сыночек! — причитала она, рыдая и вздрагивая. Ему было стыдно за мать и жалко ее. Он просил: — Ну ладно,…

Последним поднялся на веранду Аждар-инвалид. — Сам виноват, Гани, — сказал он, осмотревшись, — Все терпишь, терпишь, да и мы терпим ради тебя. А пошел бы, заявил в милицию, рассказал обо всем, что сынок вытворяет, там ему намяли бы бока, живо образумился бы. По крайней мере оставил бы тебя в покое.…

Вид у солдата, сидевшего за столом, был такой занятой и отсутствующий, что нетрудно было догадаться — ни солнца, ни деревьев, ни птиц, ни людей он не видел. Олег заглянул через плечо солдата и чуть было не сел от неожиданности. На истерзанном листе роились столбцы стихов. Буквально роились: каждая строчка…

— Быр! — Икки! В пекарне шипела нефть в печах, бряцали чугунные створки. Ухала квашня, опрокидываясь на железный противень. В окнах, запыленных мукой, полыхали багряные отсветы, передвигались силуэты пекарей в нахлобученных колпаках. Коза дергала Ватю зубами за воротник рубашки: «Мэ-э!..» Ватя…

…Узел связи воздушной армии размещался в глухом сосновом лесу, в просторном, под пятью накатами, залитом ярким электрическим светом блиндаже. Время уже шло к полуночи. Лейтенант Дягилев готовился к смене позывных. Делалось это раз в десять дней, и Дягилев был счастлив, что смена позывных выпала на его…

— А ты ближе, Егор, все вокруг водишь. — Эх, была — не была, думаю! Вылез я из кабинки и прямиком к нему, к Позднякову: так и так, говорю, вот велят мне мою ласточку в капиталку гнать, по графику, значит, а я бы на ней еще ездил да ездил… Гость, словно поддразнивая Рублева, подцепил ворох мороженой…

Издание открывается романом Б. Л. Горбатова "Донбасс", одним из выдающихся произведений советской художественной прозы, запечатлевшим рождение и утверждение стахановского движения — знаменательнейшего явления первой половины XX столетия. Борис Горбатов… Его имя широко известно и дома — в Донбассе,…

— А знаешь, мама, рожу я мальчишку, вот уж мыть буду… Прямо из колодца — пусть его орет. Здоровее будет. Трубит рожок пастуха. Раздвигаются со скрипом ворота во дворах. Курлычет колодец: бабы пришли за водой. Анисья торопит Пашку: — Иди, иди, пора! Крякуновы на полосе ждут. — Ты, мама, Дуньку пошли.…