Книги из серии "Снежный человек"

И живо представлял себя сурепкой. Маленький, желтенький, немного бледный от нехватки солнца. Бедная репка, которую зовут Су. На глазах начинал я увядать. Однажды в магазин завезли огромные платки из семейства шалей – по ночному черному фону золотая надпись: «Уж полночь близится, а Германа все нет».…

Домой я нес воробья в ладонях. По дороге дышал на него, согревая. Воробей потеплел, но остался белым. Дома я посадил его на подоконник и поставил перед ним два блюдца – с пшеном и молоком. Воробей устал от погони и покачивался как бы в отчаянии. – Ты, наверное, полярный воробей, – сказал я. – Ведь…

Порывами, как из лейки, сыпался дождь, и простыночное мятое личико менялось, как хотело. Из-под носа вытекли усики, возникли лохматые бакенбарды и неприятные складки вокруг рта. Совсем противным стал Фома Платоныч, а все ж отчасти родственным. Подобное, верно, могут чувствовать пожилые родители к неоправдавшему…

– Да, не простое это дело всего для одной пары рук, – новым, строгим голосом сказала тетя Зоя. – А с виду такой скромный и серьезный мальчик. После жаркой кухни в большой комнате было прохладно и тихо. У стены поднималась высокая кровать с горой подушек, с блестящими металлическими спинками, украшенными…

Если б он сразу признался, что ледовой, то есть зимнее обличье водяного, может, кто и поверил бы. Но после такого забубенного вранья… – Вы, дядя, голову морочите! Черный человек привстал со стула, подперев ледяные своды. – Голавль? Причем тут голавль?! Крупного сома морочу. Это заговорные стихи! Ты…

«Как ты живешь? Как живут рыбки? Я живу пока хорошо. А могло быть плохо. Пошел я в маршрут, как всегда с чемоданом. На ручье стал песок промывать. А из кустов – медведь. Поднялся в рост и на меня. Ружья у меня нет, только химический карандаш для записей. Бросил я в медведя карандашом, а сам в чемодан…

И затягивает песню, которая нежно звучит вечером у мелководного тихого пруда. Когда я был лягушкой, Я прыгал да скакал, И мамочку родную Квакушкой называл. Я помню, как лягушкой В пруду уютном жил, Братишек да сестричек Так нежно я любил. Теперь во сне лишь вижу Родные берега… И хочется…

* * * У меня есть дядя. Нередко, похлопывая меня по плечу, он говаривает: – Примешь эстафету! Сядешь, брат, на моего коня! Легко представить, как усталый дядя подводит могучего коня. Я запрыгиваю, будто во сне, на широкую спину и – по лесам, полям, горам – неведомо куда… – Погоди! – останавливает…

– Пришел! – объявил он от дверей. – Увидел-победил! – Лиха беда начало! – подхватил я. – Мозоль не пуля, а с ног валит! – Так точно, – растерялся Бочкин и сказал неуверенно: – Из искры возгорится пламя. – От малой искры большой пожар бывает. И то бывает, что овца волка съедает, – шпарил я без заминки. –…

* * * А было дело – поймал я черепаху! Смешно, конечно. Все равно, что поймал табуретку. Черепаха просто лежала у ручья, прикинувшись зеленоватым булыжником. Довольно глупая уловка – когти-то. Когти торчат! И на песке след. Видно, только приползла. Пришла на толстых чешуйчатых лапах. – Чего прячешься? –…

– И вас бы скушал, баранки гну, кабы сил хватило! – прибавил дядя с топором. – Верно говорю. На медвежьей морде отблескивал, как вода в проруби, круглый глаз. Он стекленел, затягивался хрупким льдом, за которым еще можно было различить живое – что хотело дышать, двигаться, а теперь промерзало до дна.…

Расплескалась последняя надежда. Впору рыдать о пропащей жизни. Я представлял, как по первому слову принимают в институт, на работу. Так сразу и спрашивают: «А какое, простите, слово было у вас первым?» Кто же захочет иметь дело с человеком, который, не подумавши, брякнул «щи»? Все зависит от первого…

– Потерпи, – сбился с хода будильник. – Скоро начнется! Твой приз – первый! Главное – супер береги. – И заспешил прочь, «тикая» и «такая». А на сцену вышел суровый дед Мороз – Николай Подкорытин – со своей золотой трубой, чтоб протрубить начало парада. – Чего помалкиваешь?! – подтолкнула меня корешком…

Играли помногу часов, до ночи. Иногда мяч выныривал из неровных мигающих сумерек прямо перед носом, не отклонишься, и так шибал, что светлее становилось. Или скрывался в траве, и тогда все ползали на коленках, шарили, как слепцы, находя лягушек и улиток, грибы, вроде дедовского табака, и яблоки, вроде…

Не имея дурных предчувствий, как мирный рыболов перед внезапным ураганом, Вадик перебирал снасти – разматывал бороду на леске, потихоньку напевая про Анюту. И вдруг неведомая сила содрала с табуретки, взметнула в нежное весеннее небо. Вадик решил, что сейчас же, наяву вылетит в открытый космос, но завис…

– Прямой! – хватает дядя следующую веревку. – Древние греки называли его геракловым. Вот так он завязывал на груди львиную шкуру! – Поглаживает прямой гераклов узел и счастливо улыбается. – Да, седая история, – говорю я. – Кому они сейчас нужны? Дядя слова не может вымолвить и завязывает от волнения…

– Да что – таракан. Меня и пиявки кусали. И скорпион – чуть-чуть промахнулся. Я быстренько стал вспоминать, кто вообще-то еще кусается. И тут Вадик застенчиво сказал: – А на прошлой неделе меня Люба Черномордикова укусила. Да, Люба это, конечно, не еж и не бурундук, не таракан и не пиявка. Повезло…

* * * Уж не знаю, кого как, а меня всегда, с малолетства, притягивал именно этот шкаф. Хотя имелся и буфет с вареньем. К нему, честно говоря, тоже тянуло, но все же иначе. Совсем другое дело этот шкаф. Нет, он не был запретен, как ближайший пруд с омутами, но влекло к нему с неменьшей силой. Сквозь…