Чтение онлайн

В 1959 году родился первый сын писателя, и семья переехала в Нью-Йорк, где Маркес возглавил североамериканское отделение Prensa Latina. Через год, когда рассеялись иллюзии относительно идеологических приоритетов кубинской коммунистической партии, Маркес уволился, переехал с семьей в Мехико, а въезд в США ему закрыли до 1971 года.

В Мехико Маркес писал субтитры к фильмам, работал над сценариями и начал публиковать свои романы. В 1961-м был напечатан «Полковнику никто не пишет», спасенный друзьями Маркеса от забвения, а в 1962-м – «Похороны Большой мамы» [45] . В том же году родился второй сын писателя, Гонзало. Наконец Маркеса уговорили принять участие во всеколумбийском литературном конкурсе, на который он представил подредактированную версию романа «Город дерьма», назвав ее «Недобрый час». Он выиграл конкурс.

Спонсор премии отправил книгу в Мадрид на публикацию, и она увидела свет в 1962 году, но лучше бы этого не случилось. Книга изменилась до неузнаваемости – испанские издатели очистили ее от латиноамериканских словечек и эпизодов, кажущихся им вызывающими, выхолостили речь героев, заставив их говорить на идеальном, литературном испанском языке. Маркес приложил все усилия к переизданию – ему потребовалось около пяти лет на то, чтобы книга вышла в первозданном виде.

Следующие годы были годами разочарований и неудач. Маркес не создал ничего, заслуживающего внимания, за исключением сценария, написанного в соавторстве с мексиканским писателем Карлосом Фуэнтесом. Окружающие пытались подбодрить писателя, но он чувствовал себя неудачником. Ни одна из написанных им книг не разошлась тиражом, большим, чем 700 экземпляров.

Тем не менее он снова и снова возвращался к истории о Макондо, и наконец пришел успех. В январе 1965 года по дороге в Акапулько, куда он ехал отдыхать с женой и детьми, его осенило: он понял как именно надо рассказывать о жизни Макондо. Когда на Маркеса снизошло озарение, он развернул машину и поехал домой.

Мерседес взяла на себя все хлопоты по хозяйству, а он засел за работу: «Совершенно неожиданно – я не знаю как – я ясно увидел как надо писать эту книгу… Я настолько четко видел ее, что сразу же мог начать диктовать первую часть машинистке, слово за словом». «Та интонация, которая звучит в книге «Сто лет одиночества» – прямая наследница того, как рассказывала свои истории моя бабушка. Она говорила о совершенно фантастических вещах как о чем-то обыденном, даже рутинном. <…> Но самое главное – это выражение ее лица. Оно не менялось ни на йоту, даже когда вокруг нее все ахали от удивления. Так вот, когда я пытался писать, то я пересказывал истории как сторонний слушатель, не верящий в происходящее. А тут я понял – мне нужно было поверить в них, и после этого рассказывать с тем же каменным лицом, с каким это делала моя бабушка». Очень ярки и воспоминания Гарсиа Маркеса об одной из его тетушек: «Это была необыкновенная женщина. Она же – прототип героини совсем другой необыкновенной истории. Однажды она вышивала на галерее, и тут пришла девушка с очень странным куриным яйцом, на котором был какой-то нарост. Уж не знаю почему, но наш дом был своего рода консультацией по всем загадочным делам. Всякий раз, когда случалось что-то, чего никто не мог объяснить, шли к нам и спрашивали, и, как правило, у тетки всегда находился ответ. Меня восхищала та легкость, с которой она решала подобные проблемы. Да, так вот, девушка с яйцом спросила: «Посмотрите, отчего у этого яйца такой нарост?» Тетя взглянула на нее и ответила: «Потому что это яйцо василиска. Разведите во дворе костер». Костер развели и сожгли это яйцо. Думаю, именно эта легкость дала мне ключ к роману «Сто лет одиночества», где рассказываются вещи самые ужасающие, самые необыкновенные, и все с тем же невозмутимым лицом, с каким тетя приказала сжечь во дворе яйцо василиска, которое она никогда в жизни не видела».

«"Сто лет одиночества" – это литературное свидетельство всего, что так или иначе цепляло меня в детстве. В каждом герое романа есть частица меня самого», – признавался Гарсиа Маркес.

Маркес писал свой роман восемнадцать месяцев, выкуривая до шести пачек сигарет ежедневно. Друзья прозвали его прокуренную комнату «Пещера мафии» и помогали семье, чем могли, веря в то, что Маркес пишет нечто выдающееся. Несмотря на помощь, к моменту окончания романа автомобиль был продан, все имущество заложено, чтобы Мерседес могла прокормить семью и предоставить в распоряжение мужа сигареты и бумагу.

После почти года работы Маркес отправил три первые части своему приятелю Карлосу Фуэнтесу, который объявил во всеуслышание: «только что я прочел восемьдесят страниц шедевра». По мере приближения к завершению работы над романом напряжение росло и в воздухе витало ожидание успеха. Маркес поместил на страницы романа себя, свою жену, своих родных и друзей и написал на последней странице название – Cien a~nos de soledad — «Сто лет одиночества».

Он выбрался из «Пещеры» с тремястами страницами текста в руках, истощенный и почти отравленный никотином, с десятитысячным долгом. Ему нужно было оплатить почтовые расходы для рассылки романа издателям – он заложил последнее, что было в его доме, и отослал копию издателю в Буэнос-Айрес. Он был счастлив – более того, пребывал в эйфории.

Книга вышла в 1967 году, в июне, и за первую же неделю было продано восемь тысяч экземпляров. С этого момента в успехе романа уже никто не сомневался – и за следующие три года ушло полмиллиона книг. Роман был переведен более чем на 25 языков, и получил четыре международных премии. Маркесу исполнилось 39 лет, когда мир узнал его имя. Первое издание романа, о котором Пабло Неруда писал, что это, «быть может, величайшее откровение на испанском языке со времен «Дон Кихота», вызвало, по словам другого писателя, Марио Варгаса Льосы, «литературное землетрясение».

В 1969 году роман выиграл приз Кьянчино (Италия), его назвали лучшей иностранной книгой Франции. В 1970 году роман перевели на английский язык, и он стал одной из двенадцати лучших книг в США. Два года спустя книга получила приз Ромуло Гальегаса (Рим), приз Нойштадта.

Считается, что вымышленная деревня Макондо (списанная с городка Аракатака, где писатель провел свое детство) символизирует собой Латинскую Америку, а ее основатель Буэндиа со своими потомками – историю мира. Линор Горалик: «Роман Маркеса лишен «главных» героев как таковых – в обычном понимании этого слова. Бесконечное брожение в зеркальном лабиринте, от одного Буэндиа к другому Буэндиа, среди повторяющихся из поколения в поколение лиц, характеров, слов и ситуаций, убеждает читающего в совершенной заменимости каждого из героев. На фоне бесконечного повествования о семье Буэндиа любой пришелец в Макондо вызывает ощущение струи чистого воздуха. Этого воздуха не хватает надолго – вязкая атмосфера белого дома с бегониями всасывает и душит всякого, кто соприкоснулся с Буэндиа». «Сто лет одиночества» – это настоящие литературные джунгли, – писал американский критик Уильям Макферсон. – Это фантастическое создание магии, метафоры и мифа».

Впрочем, некоторые критики высказывают сомнения в том, что Маркеса можно назвать великим писателем, а его главную книгу «Сто лет одиночества» – бессмертным шедевром. Американский критик Джозеф Эпстайн в Commentary превозносит композиционное мастерство романиста, однако находит, что «его безудержная виртуозность приедается». «Вне политики, – отметил Эпстайн, – рассказы и романы Маркеса не имеют нравственного стержня; они не существуют в нравственной вселенной».

Если верить Гарсиа Маркесу, «Сто лет одиночества» была книгой, которую он задумал еще в семнадцать лет, но тогда не осилил, хотя и написал первый абзац – тот самый, которым начинается роман. Уже там речь идет о Макондо, городке, к которому он будет возвращаться снова и снова, как бы измеряя его мерой своего творческого роста, доверяя ему свои замыслы. «Упорная повторяемость образов, – пишет В. Б. Земсков, – странно выглядевшая со стороны, была сигналом продолжавшейся работы над всеохватным романом, где возник бы законченный и исчерпывающий образ – образ своего клочка земли, величиной с почтовую марку и равного всему миру».

Литературный успех – всегда испытание, поскольку «немедленно возникает подозрение в счастливой случайности. Для великого писателя это испытание всегда сопряжено с потребностью в творческом поиске, к которому почитатели его таланта, ожидающие новых встреч с уже известным и полюбившимся, относятся подчас весьма агрессивно». Однако новые книги Маркеса, не затмив «Ста лет одиночества», подтвердили неслучайный характер появления этого романа.

В ответ на взрыв восторга по поводу «Ста лет» Маркес вернулся к письменному столу. Решив, что на это раз напишет о диктаторе и диктатуре, он вместе с семьей на несколько лет переехал в Барселону, в Испанию, где последние годы доживала власть Франко. Впрочем, «первую версию "Осени патриарха" я начал в Каракасе в 1958 году, – писал Гарсиа Маркес. – Это было прямолинейное повествование от третьего лица о воображаемом карибском диктаторе, обладающим чертами многих реальных людей, но большей частью списанном с венесуэльца Хуана Висенте Гомеса [президент и диктатор Венесуэлы в 1909–1935 годах. – Прим. ред.] Я не сильно продвинулся в написании романа, когда поехал в Гавану в качестве журналиста, чтобы присутствовать на публичном суде генерала Фульгенсио Батиста, осужденного по всем видам военных преступлений. Суд длился целую ночь на переполненном стадионе и в присутствии журналистов со всего мира. На закате генерал был приговорен к смерти и расстрелян несколько дней спустя. Это был ужасный урок реальности, победившей непостоянство вымысла, который заставил меня поменять традиционную форму романа на душераздирающую и сложную, похожую на то, что мы пережили той ночью (например, старый диктатор на суде рассказал все о своей жизни за десять часов). Первые строки книги подсказал мне сам осужденный, когда поднялся на возвышение, ослепленный вспышками фотоаппаратов, и приказал: «Уберите с моего лица эти вспышки!» Очень скоро я понял свою ошибку. Внутренний монолог героя приговаривал мой роман к тому, что в нем будут только голос и размышления диктатора».

Как известно из различных интервью, замысел романа вырос из попытки чуть ли не всех крупнейших писателей Латинской Америки написать что-либо о диктатуре и власти. Мексиканский писатель Карлос Фуэнтес публично объявил о том, что каждый латиноамериканский писатель напишет роман о диктаторе своей страны для сборника с общим заглавием «Отцы родины». Кубинец Алехо Карпентьер опубликовал тогда роман «Превратности метода», парагваец Аугусто Роа Бастос «Я, Верховный». Венесуэлец Мигель Отеро Сильва начал писать биографию своего соотечественника Хуана Висенте Гомеса, которую так и не закончил, а аргентинец Хулио Кортасар собирал материалы о погибшей Эве Перон. Сам Карлос Фуэнтес готовил роман о генерале Антонио Лопесе де Сантана, который потерял всю Мексику и все золото Калифорнии в войнах с США и с царскими почестями захоронил собственную ампутированную ногу.

«Осень патриарха» отличается от других романов о диктаторах высокой степенью обобщенности. И дело, видимо, не только в том, что при распределении ролей Маркес остался без «своего» диктатора, но и в том, что миф о диктаторе создается всем народом, поскольку такова природа власти. Народная молва не только описывает тирана, но и творит, народ не только страдает, но и порождает его. Так и в случае с Генералиссимусом Времени Гарсиа Маркеса, который попытался рассмотреть его с различных точек зрения. Патриарх предстает как оборотень, ведь разные люди в зависимости от степени сопричастности к нему, осведомленности, пристрастности и образованности видят его разным, в разных местах и в разное время. В итоге Генералиссимус Времени узнаваем не только в любой стране Латинской Америки, но и в любой точке земного шара».