Чтение онлайн

Мне приснились родители. Теперь я глотаю ибупрофен в огромных количествах, чтобы успокоить боль, и сплю очень крепко. Мне часто снятся сны, и утром, когда я встаю, я прекрасно помню все, что происходило ночью в моей голове. Все сны совершенно детские.

Сегодня мне снилось, что мы на борту красного катамарана на море в Ладисполи. Мне – два, папе – шестьдесят, а маме – шестнадцать. Полный временной хаос и сюр, ведь я никогда не видел своих родителей в таком возрасте.

В какой-то момент катамаран накреняется от волны, которую подняла огромная белая акула, пронесшаяся в трех метрах от нас, точно моторная лодка. Мы едва не падаем в воду. Даже если это всего лишь сон, все равно пятидесятиметровая белая акула в водах близ Ладисполи выглядит довольно-таки неправдоподобно. Кроме того, она не одна, их там целая стая. Нас окружают двадцать акул, они нападают на катамаран и хотят нас сожрать! Они показывают зубы – огромные мясорубки, острые, как скалы, готовые принять, пережевать и переварить всех троих. Папа героически отбивается веслом, и его съедают первым (вместе с веслом). Мама бросает меня, не раздумывая ни секунды, прыгает в воду и пытается спастись вплавь. Огромная акула заглатывает ее, точно таблетку аспирина из человеческого мяса. Она не успевает сделать даже десяти взмахов руками. Теперь я один, и все это похоже на сиквел «Жизнь Пи», где я играю роль Пи, а вместо тигра, чтобы разгуляться на спецэффектах, – с десяток белых акул, и каждая размером с Годзиллу. Кричу. От страха мой голос вырывается наружу громким и чистым свистом, и этот чуть ли не ультразвук становится убийственным оружием. Я вижу, как зубы акул крошатся, точно стекло под ударами Халка. Все уплывают прочь, спасаясь от моего взрывоопасного крика, точно от пиратского галеона. Я победил! Я ликую, но уже через две секунды теряю равновесие и падаю в воду, где меня тут же атакуют пираньи. В моем сне они обитают в соленой воде, причем у побережья Ладисполи. Когда я просыпаюсь, они уже обглодали мою правую ногу.

Родители не снились мне вот уже много лет. Мне сильно их не хватает. И я безумно их ненавижу. Я говорил в начале, что расскажу о них, когда захочу. И вот теперь захотел. Так что настала ваша очередь их ненавидеть.

После того, как мама случайно залетела, родители прожили пару лет в доме у бабушки и дедушки, с которыми вы уже познакомились. Мой отец нашел работу диск-жокеем (когда-то так назывались ди-джеи) на танцплощадке в Лидо-ди-Остии, смог немного заработать и снять квартиру, куда переехал вместе с мамой и мной. Случилось так, что всего в два года и три месяца я оказался вместе с двадцатилетними подростками в однокомнатной квартирке города Остия, где летом отлично, а зимой – полный кошмар. Мама постепенно полнела и летом подрабатывала уборщицей в домах, что стояли на берегу. К вечеру она так уставала, что засыпала вместе со мной именно тогда, когда папа отправлялся на работу.

Когда мне было примерно три года, я вдруг осознал самую печальную истину, какую только может осознать ребенок: родители не любили друг друга. Они жили вместе только из-за меня – ни любви, ни взаимного уважения между ними не было. Искра любви так никогда и не вспыхнула. Закон об абортах вышел только в 1978 году, так что выбора у них не было. Им пришлось смириться с моим нежеланным появлением на свет. В три года понять, что родители тебя не хотели – не слишком-то здорово, уж поверьте. Они постоянно ссорились, я стал козлом отпущения, причиной всех несчастий. Если бы мне было пятнадцать, я бы собрал пожитки и убежал, но мне было всего три, и, кроме того, я был не слишком-то храбрым ребенком.

Как-то раз папа заявил, что нашел работу на круизном лайнере. Его нанимали на шесть месяцев аниматором, лайнер шел на Карибы. Мы даже в аэропорт не поехали. Быстро попрощались на кухне – и привет. Я видел из окна второго этажа, как он сел в такси. И больше он не вернулся. Мама проплакала месяцев шесть. Потом мы опять переехали к ее родителям, и я стал гораздо счастливее. Бабушка и дедушка были моим единственным якорем. Следующим летом моя мама, которая становилась все мрачнее и все больше походила на фрика, отправилась с подружкой в Индию, чтобы найти себя. Дочерней любовью она никогда особо не отличалась. С тех пор бабушка и дедушка заменили мне обоих родителей во всех смыслах этого слова. Они стали для меня всем. Теперь вы понимаете, почему я не хотел слишком распространяться о своих чудесных родителях?

В воскресенье булочная Оскара закрыта, он приходит только в два часа ночи и начинает готовить вкусности к следующему утру. По воскресеньям тесть скучает. С тех пор как он остался вдовцом или, как он выражается, повторно стал холостяком, он возвращается домой, только чтобы поспать. Раньше, когда теща была еще жива, они часто приходили к нам в гости поужинать, а мы заходили к ним. Теперь же Оскар остается в Трастевере, как привязанный теленок, садится в баре и смотрит игру любимой команды, цепляясь за любого, кто может поболтать с ним хоть четверть часа.

– Знаешь, что я делал в прошлое воскресенье? – спрашивает Оскар, и в его голосе слышится незнакомый вызов.

– Нет, что? – отвечаю я, точно герой киносценария.

– Пока я гулял, я вдруг увидел, как из метро выходят стаи туристов: нордического вида школьники, кортеж японцев всех возрастов, причем каждый с фотоаппаратом, и ватага немецких пенсионеров в нелепых шортах. И знаешь, что я сделал?

– Нет. И что же ты сделал? – я ненавижу, когда он спрашивает вот так, чтобы привлечь внимание публики, роль которой в данном случае выполняю я.

– Прибился к немцам. Они пошли смотреть Колизей, собор Святого Петра, а потом музеи Ватикана. Их гид, некая Мартина, вообще-то чистая итальянка, но с ними, понятное дело, она говорила по-немецки, так что я не понял ни слова. И что же я сделал?

– Что ты сделал? – покорно спрашиваю я.

– Я притворился глухонемым. Это лучший способ всем нравиться.

Я улыбаюсь, представляя, как Оскар ест бутерброд с квашеной капустой, который ему протягивают крепкие восьмидесятилетние мюнхенцы, посмеивается в ответ на их подтрунивание, не понимая ни слова, взбирается по лестнице на смотровую площадку собора Святого Петра и фотографируется на память с немецкой группой.

– И что, гидша ничего так и не поняла?

– Не-а. Она такая ничего себе. Я слышал, как она говорила по-итальянски, видимо, с дочкой. Выяснилось, что она вдова и что работать гидом – это у нее типа хобби.

– Она тебе понравилась?

– Мы все время молчали. Я же был вроде как глухонемой, да еще немец.

– А, ну да.

– Понравилась, если честно. А то бы я не торчал с ними весь день, – подмигивает мне тесть.

– Ты проторчал с ними весь день?

– Я даже поужинал с ними в ресторанчике неподалеку от Кампо деи Фиори. А потом, когда автобус доставил нас в гостиницу, сделал вид, что иду в номер, а сам тикать. Я проследил за Мартиной до самой парковки. Хотел перехватить ее и во всем признаться. А потом пригласить куда-нибудь.

– Но тут…

– Откуда ты знаешь про «но»?

– Всегда есть какое-то «но». Продолжай.

– Но за ней приехал какой-то парень. Наверное, внук. Она села в машину и исчезла в ночи.

– Хочешь ее разыскать?

– Я уже позвонил туроператору, но оказалось, что Мартина у них не работает. А, кроме того, мне пропели целую балладу про незаконное распространение личных данных и все в таком духе.

– Может быть, Мартина – это ее псевдоним.

– Чтобы работать гидом?

– А есть у нее какие-нибудь приметы?

– Вот.

И Оскар показывает мне фотографию, на которой он стоит напротив Колизея с веселой семидесятилетней старушкой, похожей на мисс Марпл.

– Красотка?

Вопрос риторический. Я лишь киваю в ответ. С тех пор, как умерла моя теща, мне не приходилось видеть, чтобы Оскар так интересовался женским полом, за исключением случая, когда в его булочную случайно заглянула Катрин Денев. С тех самых пор он обожал рассказывать о ее визите, и рассказ всегда начинался со слов: «Я и Катрин». Так что найти Мартину или как ее там – это действительно важно.