Чтение онлайн

Приметы разговорного стиля так и бросаются в глаза (синтаксическая конструкция, которой начинается произведение; такие слова, как лихорадка, отреплет, ни гу-гу). Простой, незатейливый монолог (кстати, в него входят реплики других людей), конечно же, с ироническим смыслом. Читая его, мы видим перед собой не богиню с внимательным и строгим взглядом, пусть и милую, а женщину со своенравным характером, не церемонящуюся с поэтессой. Какой уж тут божественный лепет?! Какая тут идиллия в античном стиле?!

Сама поэзия оказывается предельно приближенной к привычной реальности. Но возвышенное, таинственное на самом деле не исчезает, ибо оно обнаруживается в привычном, обыденном, в том, что мы называем прозаическим (вспомним, стихотворение «Мне ни к чему одические рати…», вошедшее в цикл «Тайны ремесла»). Иначе говоря, рассматривая шутливое стихотворение Ахматовой в контексте лирического цикла, мы понимаем следующее: поэтесса снимает всякого рода стилистические напластования, штампы, затвердевшие в сознании авторов и читателей в течение веков, уничтожает романтические котурны, но не лишает само творчество возвышенного содержания, высшего смысла, обращая наш взор вглубь, в самую сердцевину жизни и даже бытия.

Стихотворение М.И. Цветаевой «О, Муза плача, прекраснейшая из муз!..», написанное 19 июня 1916 года и посвящённое А.А. Ахматовой, отличается романтической пафосностью: Музе плача, «шальному исчадию ночи белой», Музе, «насылающей метель на Русь», Музе, вопли которой «вонзаются в нас, как стрелы», присягает Анна Ахматова, Муза возвышается, даже обожествляется лирической героиней:

В «Музе» (1921) богиня характеризуется следующим образом: «под смуглыми веками – пожар златокрылый», «подол неподобранный, ошмёток оскаленный», «не злая, не добрая, а так себе: дальняя», «не плачет, не сетует», «забыла – и россыпью гортанною, клёкотом». Такая характеристика, не лишённая натуралистических подробностей, далека от поэтизации символа художественного творчества.

Читаешь стихотворение и ощущаешь спокойное, если не равнодушное отношение лирической героини к Музе, называющей её в конце первой строфы далёкой, в конце третьей – дальней. И вдруг – неожиданная концовка («Храни её, Господи, / Такую далёкую!»), отделённая от предыдущего текста тире и делающая произведение Цветаевой парадоксальным.

В 1925 году М.И. Цветаева пишет стихотворение «Что, Муза моя? Жива ли ещё?..», в начале которого получает развитие ассоциация с тюрьмой:

Следующий ассоциативный ход имеет отношение к больнице:

А теперь наступает очередь войны:

И наконец – смерть:

Перестукиванье, перемигиванье, пересвёркиванье, пересмеиванье, перетрагиванье – таковы отглагольные существительные, на которых держится смысловой каркас стихотворения Цветаевой, в связи с чем нельзя не выделить приставку пере, входящую в морфемный состав всех пяти слов и фиксирующую каждый раз ситуацию взаимодействия, пересечения в одной пространственной точке разных линий, разных сознаний. Причём на первый взгляд может показаться, что в стихотворении отсутствует подлинная динамика, так как одна и та же ситуация, если иметь в виду её сущностный смысл и игнорировать детали, нюансы, воспроизводится в разных образных регистрах.

Но на самом деле здесь всё сложнее. Во-первых, в заключительной части стихотворения звучат слова самой Музы, успокаивающей лирическую героиню: «Не крушись! Расковывает / Смерть – узы мои! До скорого ведь?», а завершается произведение словосочетанием «последнее перетрагиванье» – и создаётся ощущение, что вопрос, обращённый к богине, больше невозможен. Зачем его задавать, если близкая смерть Музы неминуема?

Очень печальное стихотворение, так как читателю понятно, что Муза символизирует поэтическое творчество, вдохновение лирической героини, которая находится в кризисной ситуации. Этот постоянно повторяющийся вопрос выражает неослабевающее психологическое напряжение, душевную боль. Драматизм – эмоциональная тональность стихотворения!

Перенесёмся в 1969 год, включим магнитофон и услышим хриплый голос В.С. Высоцкого:

Это произведение называется так: «Посещение Музы, или Песенка плагиатора».

Какие-то пошлые намёки толпы, которые как бы моделирует герой песни:

А далее строки, ни в коей мере не компрометирующие богиню и, главное, самого героя, своеобразная индульгенция:

Но спокойствия нет: герой мечется, он «весь нетерпенье». Ещё бы!

Она ещё и бессовестная воровка? В конце концов герой успокаивается и прощает Музу. В том, что она так быстро его покинула, он видит собственную вину: «Я, видно, её плохо угостил». Как поступает плагиатор, оказавшийся в такой печальной ситуации? «С соседями я допил, сволочами, / Для Музы предназначенный коньяк». Не пропадать же святому?!

Из последних строф (или куплетов?) становится ясно, что этот забавный случай – примета автобиографического прошлого героя: «Ушли года, как люди в чёрном списке, – / Всё в прошлом, я зеваю от тоски». Кстати, сравнение годов с людьми в чёрном списке создаёт печальный исторический фон, возникающий как бы между прочим: пролетели кинокадры – и до свидания! И всё же эта «царапина» остаётся в сознании.

И наконец звучит финал:

Блестящий финал! Мало того, что воспроизводятся пушкинские строки, но они ещё и искажаются, так как в них вошли два лишних слова это и когда. Вот результат посещения Музой героя песни, названного плагиатором!

Игровое начало определяет абсолютно всё в этом шутливом произведении. Такое лёгкое, истинно свободное, чуть ли не моцартианское обращение с мифологическим образом не может не восхищать современного читателя и слушателя.