Чтение онлайн

Как Бог на душу положит – как вздумается, как придётся.

Камень на душе – кто-либо находится в тяжёлом, угнетённом состоянии.

Кривить душой– говорить неправду, быть неискренним, действовать против совести.

На душе кошки скребут – о крайне тоскливом состоянии, настроении.

Мёртвая душа – о человеке, фиктивно числящемся где-то; об очерствевшем, бездушном человеке.

Не по душе – не нравится.

Пропащая душа – о неисправимом, ни на что не годном человеке; о человеке, который давно не появлялся где-либо, у кого-либо.

Отдельно остановимся на пословицах со словом «душа», многие из которых отличаются образностью, создаваемой чаще всего при помощи метафор или сравнений. Наличие противопоставлений – ещё одна примечательная особенность целой группы пословиц.

Ниже приведём примеры фольклорных произведений этого жанра:

Душа простор любит.

Голосу нет – душа поёт.

К чему душа лежит, к тому и руки приложатся.

Большая душа, как большой костёр, – издалека видна.

Лес горит – все видят, а душа горит – никому не видно.

От дождя травы расцветают, а от песни – душа.

Песней душа растёт.

Сам стар, да душа молода.

Не глаза видят, а человек; не ухо слышит, а душа.

Чужая душа – дремучий бор.

Вся семья вместе, и душа на месте.

Скупому душа дешевле гроша.

Хоть мошна пуста, да душа чиста.

Остановимся подробнее на элегии Е.А. Баратынского «Разуверение» (1821):

Так и бросается в глаза то, что первые двенадцать строк стихотворения содержат в себе отрицание, упорно фиксирующее позицию лирического героя, не желающего возвращения в прошлое. Ощущение усталости от любви передают глаголы в повелительном наклонении, употребляемые с частицей НЕ: не искушай, не множь, не заводи, не тревожь – не пробуждай, не возвращай, не повторяй, не воскрешай, не раздражай.

Завершается стихотворение синтаксической конструкцией совсем другого типа: глагол-сказуемое, стоящий в форме повелительного наклонения, утверждает определённое психологическое действие, а не отрицает его: «Забудь бывалые мечты».

Утверждение, сменяющее цепочку отрицаний, содержит в себе энергию вывода, итога, и в этой речевой ситуации особую значимость приобретают те фразы, которые оказываются рядом: «Я сплю, мне сладко усыпленье», «В душе моей одно волненье, / А не любовь пробудишь ты». Они со всей неизбежностью фиксируют то психологическое состояние, которое кажется лирическому герою единственно возможным.

Но что утверждается в финале элегии?

В произведении Баратынского утверждается состояние дремоты, сна, «усыпленья». Именно в отрыве от жестокой реальности – спасение, блаженство («мне сладко усыпленье»).

Итак, стихотворение Баратынского о разочаровании. Именно эта эмоция может быть названа темой романтической элегии.

С.Г. Бочаров, рассматривая любовные элегии Е.А. Баратынского 1820–1823 гг., пишет: «Он разошёлся со счастьем, любовью, своей героиней – во времени. Нет измены, неразделённой любви, разлуки – нет вообще никаких сюжетных мотивировок, есть только ход времени, в котором «с возвратом нежности твоей» совпадает моё охлаждение. Эта ситуация несовпадения, разминовения, разобщения чувств во времени – основная в элегиях Баратынского. Это движение раз- во времени – основное сюжетное и смысловое движение. И оно приносит разуверение как основное лирическо-философское состояние». [15]

Так и напрашивается ассоциация со стихотворением М.Ю. Лермонтова «Выхожу один я на дорогу…», написанным намного позднее, в 1841 году: уставший от жизни лирический герой жаждет сна. Причём этот сон может восприниматься как земное воплощение рая:

Образ вечно зеленеющего дуба завершает эту картину. Наречия навеки и вечно характеризуют состояния человека и природы, в которых обнаруживается общее. Возвращения в привычную реальность не будет.

Однородные придаточные степени действия с дополнительным значением цели (их четыре) и передают атмосферу рая. Причём имеется в виду и ритмико-интонационный рисунок последних двух катренов, как бы фиксирующий вздохи человека там, где в начале соседних поэтических строк употребляется союз чтобы, который занимает позицию анафоры и употребляется в усечённом виде, а последнее не может не влиять на его произношение: оно становится более отчётливым и даже резким.

Иначе говоря, последние два катрена – о жизни, у которой есть ритм, есть дыхание, а поэтому мы не можем утверждать, что в конце лермонтовского стихотворения восторжествовала мечта, в которой нет места для жизни. Просто речь идёт идёт о жизни другого порядка.

Баратынский, пишущий о сне, очень краток, и на основе текста его стихотворения характеризовать содержание сна очень сложно, так как легко войти в сферу фантазий, предельно далёких от художественного мира элегии. Но принципиально важно то, что и Баратынский, и Лермонтов противопоставляют сон земному, посюстороннему миру, обрекающему человека с возвышенными порывами на душевные страдания. В этом и заключается драматизм лирической ситуации.

Нельзя не отметить и следующее: если в стихотворении «Выхожу один я на дорогу…» желаемый сон не может не восприниматься читателем как совершенно особое состояние, на котором отпечаток вечности (универсальность, будучи приметой художественного мышления Лермонтова, напоминает о себе и здесь), то в «Разуверении» обнаруживаются абстрактные знаки психологического состояния, уже ставшего реальностью (герой уже спит, что не следует воспринимать буквально, и отнюдь не жаждет пробуждения), знаки, не включающие читательское сознание в сферу возвышенного, подлинно поэтического (в философском смысле этого слова).