Чтение онлайн

Динтер завершает свое пространное изложение рассказом о том, что тело герцога было найдено далеко от места сражения. Это явное указание на то, что пленных отводили к месту сбора, но оно также подкрепляет аргумент о том, что битва считалась оконченной задолго до того, как было приказано убить пленных. Оба эти положения подтверждаются воспоминаниями Жильбера де Ланнуа. Он лежал на земле вместе с убитыми, но его вытащили и взяли в плен. Через некоторое время его отвели в дом неподалеку с десятью или двенадцатью другими пленными: "Там, когда герцог Брабантский предпринял атаку, раздался крик, что каждый должен убить своих пленников. Чтобы сделать это быстрее, они подожгли дом, но я смог вырваться". Он снова попал в плен, когда англичане вернулись, и был продан сэру Джону Корнуоллу. [710]

Упоминание о нападении герцога Брабантского как причине приказа крайне сомнительно, ведь находясь в доме Ланнуа не мог знать, кто возглавляет новую французскую атаку. Дез Юрсен также утверждает, что слух о том, что герцог Бретонский идет с большим отрядом, заставил французов сплотиться, "что было плохо, так как большинство англичан убили своих пленных". Это может свидетельствовать об антибретонской позиции. В "Chronique de Normandie" речь идет скорее о людях короля Сицилии (т. е. герцога Людовика Анжуйского), чье прибытие вызвало у англичан опасения нового нападения. Уникально, что этот автор утверждает, что приказ убивать пленных специально исключал людей благородного звания.

Несколько французских хроник, включая "Le H'eraut Berry", Базен и "Chronique d'Arthur de Richemont", вообще не упоминают об убийстве пленных. Но пространные рассказы встречаются в других текстах бургундской принадлежности. Рассказы Лефевра и Ваврена привлекли внимание английских историков из-за их истории о том, что английские солдаты отказались убивать своих пленников, так как надеялись разбогатеть. Ответом Генриха якобы было назначение джентльмена с 200 лучниками для выполнения приказа. Предполагалось, что лучники были людьми более низкого происхождения, у которых было меньше чувств и не было собственных пленников. Свидетельства, содержащиеся в отчетах после кампании, позволяют предположить, что последнее утверждение, безусловно, не соответствует действительности. Мы не можем быть уверены в правдивости этой истории, поскольку она встречается только в этих весьма взаимозависимых произведениях. Хотя Лефевр служил в английской армии, мы могли бы ожидать, что эта история попадет в английский источник. Более полезным является остальное объяснение, предоставленное этими авторами. Они также предполагают, что англичане уже победили; когда они увидели, что французы больше не могут сопротивляться, они начали брать пленных, "надеясь, что все они станут богатыми". После захвата с пленных снимали шлемы. Но затем многие из арьергарда, в котором были французы, бретонцы, гасконцы, пуатевины и другие (Ваврен особо упоминает главную баталию), ранее обращенные в бегство, начали перегруппировываться. Поскольку они имели при себе большое количество штандартов и создавали видимость движения вперед в боевом порядке, Генрих в ответ приказал каждому убить своего пленника. Эсквайр и его лучники хладнокровно выполнили приказ. Здесь авторы вторят Динтеру: в качестве способа убийства упоминается отсечение голов. Быстрый удар ножом в шею — это все, что требовалось.

"Chronique de Ruisseauville" также отмечает, что все найденные на поле боя на следующий день, живые или мертвые, французы или англичане, были изрезаны по лицу. Ваврен и Лефевр продолжают свой рассказ, говоря, что когда отряд французов увидел, что англичане готовы встретить их и сражаться, они обратились в бегство. Конным удалось уйти, но многие пехотинцы были убиты. Это единственные свидетельства, которые позволяют предположить, что Генрих действительно начал атаку на этом этапе. Как и в других историях, Ваврен и Лефевр стремятся распределить вину. По их мнению, именно "жалкая попытка французов" стала причиной гибели благородных рыцарей. Таким образом, это, скорее всего, жалоба бургундцев на предателей-"арманьяков".

В хронике Монстреле также говорится о страхе Генриха, что французы планируют новую атаку. Куда бы он ни посмотрел, казалось, что они перегруппировываются. Приказ об убийстве пленных в этом произведении напрямую связан с опасением, что во время нападения пленники могут помочь своим соотечественникам. Монстреле перекладывает вину на Робера де Бурневиля и Изамбарда д'Азенкура, которые ранее совершили нападение на обоз. Это более четко выражено Фенином. В его рассказе нет упоминания о перегруппировке французов или о непонимании англичан. Убийство пленных является прямым результатом нападения Бурневиля и д'Азенкура на обоз, за что они впоследствии были наказаны герцогом Бургундским Иоанном. Таким образом, бургундцы снова предстают в роли героев. Убийство пленных, таким образом, является отличительным и важным элементом битвы, к которому мы еще вернемся в заключительном разделе этой книги.

При поражении такого масштаба, как битва при Азенкуре, неудивительно желание хронистов обеих сторон подчеркнуть трусость и глупость французов. В некоторых случаях, некоторые из которых мы уже отметили, это доходило до определения конкретных лиц, на которых возлагалась вина. В противоположность этому, в английских хрониках особое место отводилось английской храбрости, мастерству и силе командования. Эти темы заслуживают дальнейшего рассмотрения в контексте того, как на самом деле происходило сражение при Азенкуре. Средневековые сражения, как и их современные аналоги, велись массовыми войсками. Как следствие, сражения в основном носили анонимный характер. Это, несомненно, относится к использованию лучников. Даже если бы некоторые лучники были особенно талантливы в попадании в цель, это было бы трудно проявить в боевой обстановке. Однако, когда дело доходило до рукопашного боя, была возможность отметить доблесть и достижения, но хронисты зависели от рассказов, предоставленных им после события. Есть еще одно осложнение, и это тенденция интересоваться только деяниями тех, кто занимал высокое социальное положение. Мы можем получить краткое представление о личных успехах воинов благодаря отчетам после кампании, в которых говорится о захвате пленных рядовыми участниками битвы. Например, Ральф Фаун, оруженосец из свиты сэра Ральфа Ширли, взял в плен герцога Бурбонского, но ни в его случае, ни в каком-либо другом мы не можем раскрыть этот факт более подробно.

В большинстве хроник вообще не упоминаются отдельные деяния. Возможно, это объясняется недостатком информации, но также связано с целью автора. Заметно, что в "Gesta" нет ни одного ратного подвига, даже совершенного королем. Объяснение этому простое: для этого автора победа принадлежала Богу. Однако народная традиция о храбрости самого короля возникла довольно скоро. Например, по мнению Уолсингема, король сражался "не столько как король, сколько как рыцарь, выполняя, однако, обязанности обоих". Хронист приписывает Генриху то, что он бросался на врага, показывал пример своим людям и рассеивал врагов своим топором. "Liber Metricus", еще один ранний текст, приводит два конкретных примера личной доблести Генриха. Первый заключается в том, что корона короля была отколота от его шлема французом, орудовавшим топором. Это попало в народную традицию, поскольку в некоторых версиях хроники "Brut" отмечается, что кусок его короны был отломан и после этого принесен ему. Во всех хрониках "Brut" Генрих лично участвует в сражении "своими руками". Эта строка также встречается у Тита Ливия и Псевдо-Эльмхема, а также в поэтических воспоминаниях о битве, таких как "Agincourt Carol" («Песня об Азенкуре»).

Второй пример, приведенный в "Liber Metricus", гласит, что король стоял над своим братом, Хамфри, герцогом Глостерским, чтобы защитить его, когда тот был ранен и лежал на земле. Это также встречается у Тита Ливия и Псевдо-Эльмхема, но с некоторыми интересными различиями между ними. В то время как Тит Ливий старается сказать нам, что Глостер (который, в конце концов, был его покровителем) сам храбро сражался и упал ногами в сторону врага, давая понять, что он противостоял французской атаке, а не отступал, Псевдо-Эльмхем говорит скорее о том, что герцог слишком быстро продвигался вперед на своем коне во время сражения. Это последнее упоминание возвращает нас к возможности того, что главные командиры англичан, включая короля, были верхом в течение всего сражения или его части. Это было бы удобным средством для передвижения по полю боя и воодушевления сражающихся воинов.

Лишь немногие французские хроники упоминают о личном участии Генриха. Грюэль в своей "Chronique de Richemont" включает историю о короле, стоящем над своим братом, хотя ошибочно называет Кларенса, а не Глостера. Согласно этому тексту, именно находясь в таком положении, Генрих получил удар по короне, от которого упал на колени. У Монстреле, однако, именно герцог Алансонский разбивает корону ударом топора, в то время как король пытается прийти на помощь герцогу Йоркскому. У Ваврена и Лефевра геральдическая лилия с короны отсекается топором одного из восемнадцати человек, набранных из свиты сира де Круа, которые поставили своей целью атаковать на короля. В "Chronique de Richemont" есть еще одно уникальное упоминание о том, что в битве участвовали еще два человека, одетые как король, и оба они были убиты. Возможно, что этот прием был применен при Азенкуре, как и при Шрусбери в 1403 году, и является еще одним хитрых приемов использованным Генрихом.

Хотя хроники, написанные при королях-йоркистах, приписывают герцогу Йоркскому идею использовать колья, ни в них, ни в других хрониках нет никаких конкретных подвигов герцога во время сражения. Только в балладной традиции упоминаются другие лорды. В поэме о битве, включенной в хронику "BL Cleopatra CIV", подчеркивается храбрость короля и Глостера, хотя и без ссылки на историю о том, как король защищал своего брата. [711] Йорк, Хантингдон, Саффолк, сэр Ричард Кигли, сэр Уильям Буршье и сэр Томас Эрпингем названы по именам с поэтическим осмыслением их роли. В другой балладе 1440-х годов упоминаются Глостер, Хантингдон, Оксфорд и "молодой граф Девон". Предположительно, имеется в виду сэр Эдвард Куртене, старший сын слепого графа, который участвовал в кампании, но умер раньше своего отца, а не его младший брат, который унаследовал титул, но не участвовал в кампании в 1415 году.

Что касается упоминаний в хрониках об индивидуальной доблести французов? Можно было бы ожидать, что Грюэль подчеркнет доблесть графа Ришмона, но это не так. Действительно, никто из взятых в плен не упоминается в связи с какими-либо подвигами. В хронике "Religieux" выражается печаль по поводу того, командиры авангарда, граф Вандомский и Гишар Дофин, одинаково известные как своим благоразумием, так и доблестью и верностью, были вынуждены отступить перед лицом английских лучников, потеряв многих своих лучших людей. Хотя этот автор пытается объяснить их действия в сочувственной манере, он менее лестно отзывается о герцоге Алансонском. По мнению автора, до этого момента герцог имел хорошую репутацию мудрого человека, но "увлеченный глупой страстью и непреодолимым желанием сражаться, он покинул основную часть армии, которой командовал, и смело бросился в центр схватки". Другие авторы дают более позитивную интерпретацию. В "Chronique de Normandie" герцог Алансонский изображен сидящим на коне и пытающимся сплотить французов. Когда он понял, что это ему не удается, "он вернулся в бой и совершил чудесные подвиги, прежде чем пасть". Дез Юрсен также упоминает, что герцог Алансонский "творил чудеса со своим телом".