Чтение онлайн

Ни в хрониках, ни в финансовых счетах, составленных после кампании, нет упоминаний о захвате англичанами французских лошадей. Монстреле утверждает, что три четверти английской армии на последующем пути в Кале были пешими, что подразумевает нехватку лошадей. Как мы видели, хронисты предполагают, что лошади были похищены из английского лагеря во время битвы, поэтому мы могли бы ожидать свидетельств попыток возместить потери, но их нет. Отчеты после кампании, в которых подробно описываются расходы на доставку лошадей и людей обратно в Англию, безусловно, указывают на то, что в армии оставалось значительное количество лошадей. Рассказ Монстреле не является полностью достоверным и не встречается в рассказах у очевидцев битвы Лефевра и Ваврена. Интересно также, что нет никаких упоминаний о захвате знамен. Ни в одном из рассказов о въезде Генриха в Лондон не говорится о том, что он пронес французские знамена, хотя в них упоминается о присутствии пленных. Либо они не были взяты, либо, что более вероятно, в этот период это не считалось важным символическим действием. Меня часто спрашивали, почему англичане не захватили орифламму, символ французского королевства, который Карл VI взял в Сен-Дени 10 сентября 1415 года и доверил Гийому Мартелю, сиру де Баккевилю. Последний был убит в битве, но ни в одном тексте не говорится о том, что знамя было захвачено. Король не присутствовал лично в битве, поэтому не было и орифламмы. Поскольку позже знамя неоднократно бралось из Сен-Дени, например, для предполагаемой помощи Руану в ноябре 1418 года, оно должно было быть возвращено туда после битвы при Азенкуре.

Осторожность Генриха, о которой говорит его возможный запрет на сбор и хранение добычи, отражается в его первоначальном нежелании позволить французам вернуть своих мертвых, что является еще одним признаком того, что он опасался их возвращения. В "Chronique de Ruisseauville" есть утверждение, что представители побежденных (возможно, герольды) пришли в конце дня к "королю Франции" (контекст, однако, ясно показывает, что имеется в виду Генрих), чтобы спросить, могут ли они выполнить свой долг: "то есть, они могли бы пойти среди мертвых, чтобы увидеть, какие сеньоры мертвы, а какие нет". Король ответил, что из-за позднего часа они не могут пойти в этот день, но могут пойти на следующий. Далее в хронике говорится, что Генрих отправил 500 хорошо вооруженных людей для поиска среди мертвых и снятия с них гербов, несомненно, для идентификации, чтобы герольды могли составить списки погибших, и подразумевается, что французов не пустили, несмотря на их просьбу. Хронист добавляет, что те, кому было поручено выполнение этой задачи, были вооружены маленькими топорами, которыми они рубили по лицу как мертвых, так и живых, и что они сняли много доспехов. Лефевр и Ваврен также предполагают, что поиск англичане проводили в пятницу, но в их изложении они продолжаются и в субботу. В этот день, утверждают они, любой француз, найденный живым при обыске поля, был либо взят в плен, либо убит.

Когда бы это ни происходило, это было фактически вторым "убийством пленных". Теоретически, все сдавшиеся в плен должны были быть выкуплены или освобождены. Однако, по всей видимости, людей убивали. Предположительно, это происходило потому, что многие из них не были "именитыми" и поэтому не подходили для выкупа. Другие, возможно, были настолько ранены, что вряд ли смогли бы прожить достаточно долго, чтобы дождаться выкупа. Подразумевается, что таких людей не оставляли в живых, а избавляли от страданий быстрым ударом кинжала в лицо или шею. В связи с этим возникает вопрос, существовало ли в средневековом обществе понятие "убийство из милосердия", или же эти действия рассматривались просто как завершение дела, которое было совершено накануне. Многие французы были тяжело ранены и, следовательно, не могли покинуть поле боя, но характер их ран не обязательно приводил к быстрой смерти. Грюэль рассказывает, что Ришмона вытащили из-под мертвых "немного раненым, его узнали по гербу, хотя он был весь в крови". Скорее всего, эти поиски проводились сразу после после битвы, так как англичане должны были стремиться к тому, чтобы ни один ценный приз не ускользнул от них.

Аналогичным образом можно было ожидать, что французы постараются как можно скорее найти своих убитых. Монстреле сообщает, что некоторые французы приходили ночью и перетаскивали тела в лесной массив рядом с полем, где их хоронили. Ни в одном рассказе нет предположения, что Генрих выставлял ночью охрану на поле боя. "Chronique de Ruisseauville" предполагает, что некоторые из побежденных спрятались после битвы в живых изгородях и кустах, но были обнаружены местными жителями из Тернуа и Булоньи, которые затем убили их и лишили денег, доспехов и лошадей. Особенно уязвимыми здесь, по-видимому, были gros varlets (боевые слуги рыцарей), пажи и слуги, если они не пользовались защитой солдат. Даже если бы англичане не напали на то, что осталось от французского лагеря, слуги убитых и раненых оказались бы в уязвимом положении, не зная, что делать, когда их хозяева погибли или пропали без вести. Хотя они могли захотеть найти тело своего хозяина, они должны были ждать, пока это не покажется безопасным, отсюда, возможно, и рассказ Монстреле о ночных действиях по извлечению тел. Если верить "Chronique de Ruisseauville", то число погибших французов увеличилось благодаря действиям местных банд, которые, по сути, были местными жителями, жаждущими богатой добычи, а также, возможно, мести всем, кто был связан с позорным поражением.

В английском лагере были приняты меры по избавлению от тел погибших англичан. Согласно хронике "Brut", в Англию были доставлены только тела герцога Йорка и графа Саффолка. [715] "Liber Metricus" утверждает, что Генрих сам омыл тело Йорка для погребения. Возможно, это был акт личного уважения к близкому родственнику и соратнику, но тела были сварены в пятницу вечером, чтобы кости можно было сложить в бочки и отвезти обратно в Англию. Эта процедура упоминается в хрониках Ваврена и Лефевра, хотя они ошибочно называют погибшего Оксфорд, а не на Саффолк (первый пережил битву). Кипячение отделяло плоть от костей и было способом сохранения тел, более подходящим для движущихся армий, чем бальзамирование. Свидетельства показывают, что в армиях было принято брать с собой большой котел для этой цели. [716] Неизвестно, были ли другие английские тела привезены для погребения. Тексты не дают никаких указаний на то, где были похоронены оставшиеся англичане. Динтер говорит, что в субботу тела убитых англичан, за исключением тел ведущих лордов, которые были увезены в Англию, были помещены в амбар вместе с военным снаряжением и сожжены. Является ли это тем же сжиганием амбара, о котором упоминают Лефевр и Ваврен, неясно.

Сжигание тел может показаться необычным жестом, но это был быстрый способ утилизации, позволявший избежать опасности возникновения заболевания. Кроме того, поскольку англичане намеревались быстро продвигаться вперед, утилизация кремированных останков заняла бы меньше времени. Мы не знаем, где они были захоронены, и была ли необходимость освящать землю для этих целей. "Religieux" заканчивает предполагаемую речь Генриха после битвы выражением сострадания короля "ко всем погибшим и особенно к своим товарищам по оружию". Далее хронист продолжает, что "он велел отдать им последние почести и приказал похоронить их так, чтобы они не оставались под открытым небом и чтобы их не сожрали дикие звери или хищные птицы". Английские хроники ничего не говорят об этом и о деталях избавления от тел. Удивительно, но в "Gesta" ничего не говорится о том что стало с убитыми англичанами, кроме того, что король приказал "из уважения к своим людям" провести ночь битвы там же, где они провели предыдущую ночь, и сообщается, что в субботу утром Генрих возобновил поход к Кале, "мимо того кургана жалости и крови, где пала мощь французов". В следующем предложении король прибывает в Кале. После того, как победа была одержана, и Божья поддержка Генриха стала очевидной, автор не счел нужным включать в повествование мирские подробности об похоронных работах.

В нескольких французских хрониках Генрих говорит множестве погибших либо после битвы, либо в разговоре со своими знатными пленниками по пути в Кале. В обоих случаях он подчеркивает, что Бог навлек это бедствие на французов за их грехи. Дез Юрсен включает в хронику длинную тираду, когда король развлекает своих пленников ужином (здесь он приводится как воскресный), в которой обвиняет супружескую неверность, а также святотатство и грабеж всего населения. Смягченная версия, значительно более лестная по отношению к Генриху, встречается у Ваврена и Лефевра. Даже если последний все еще находился в обществе короля после битвы, маловероятно, что он слышал подобные разговоры из первых уст. Более вероятно, что эти истории были возникли как часть традиции обвинения французской знати в поражении, но они могут иметь корни в высокомерии Генриха, которое, возможно, по иронии судьбы, проистекало из его религиозности и "смирения", когда он приписывал победу Богу.

Там, где английские хроники упоминают погибших французов, их целью является восхваление Генриха. В одной из версий хроники "Brut" Генрих возвращается на поле боя, "чтобы посмотреть, какие там есть мертвые, как французские, так и английские, или если есть раненые, которым можно оказать помощь". В "Liber Metricus", хотя и не в "Gesta", Генрих возвращается на поле боя в субботу, "с великим проявлением благочестивого сострадания". Вопрос о погребении подробно рассматривается только во французских хрониках, и комментарии к ним самые разные, в зависимости от политических пристрастий автора. Например, в "Religieux" отсутствует какое-либо упоминание о том, что англичане убили тех, кого они решили, что не брать в плен: "англичане взяли в плен всех остальных, даже тех, кто лежал на земле среди мертвых и кто еще дышал и подавал признаки жизни". Позже этот автор рассказывает нам, что король продемонстрировал свою готовность к тому, чтобы погибшие французы были похоронены с почестями. Для этого, в ответ на просьбы пленных французских принцев, он согласился, чтобы епископ Теруана освятил "незаслуженное место", чтобы оно могло служить кладбищем.

Монстреле дает более полный и, как мы увидим, противоречивый рассказ о том, как были освящены могилы. [717] По его версии, французы вернулись на поле в субботу, как только Генрих покинул его. Они начали поиск и опознание тел погибших, чтобы их можно было забрать для погребения в их собственных землях. Всех, кого находили живыми, доставляли в местные города и больницы, где некоторые впоследствии умирали. По словам Динтера, Энгильбер д'Энгиен был найден через три дня после битвы и доставлен в Сен-Поль, но долго не прожил. В течение следующих пяти дней тела герцогов Брабантского, Барского и Алансонского, графов Невера, Бламона и Водемона, а также сиров де Фокемберга и Дампьера были найдены, обмыты и увезены для погребения. Монстреле добавляет, что "всех, кого можно было узнать, поднимали и уносили, чтобы похоронить в церквях их господ". Дез Юрсен отмечает, что слуги, пришедшие на поиски тел, нашли большинство из них неузнаваемыми. Отчасти это объяснялось тем, что англичане уродовали лица, как при убийстве пленных, так и раненых после битвы. Мы отметили в предыдущей главе рассказ Динтера о том, что мертвый герцог Брабантский был ранен только в лицо и шею, так как его видели взятым живым в битве. Тела вскоре начали разлагаться и превратились в падаль, поскольку с них была снята одежда либо англичанами, либо местными мародерами. Монстреле упоминает, что поиски продолжались до следующей среды. Динтер отмечает, что только через два дня после битвы обнаженное тело герцога было найдено его слугами "далеко от места битвы и от места, где находились его люди".

Монстреле продолжает свой рассказ о погребениях, отмечая, что Дампьер был похоронен в (Вьель) Эсдене в церкви францисканцев. Более поздняя рукопись помещает его в церковь Оши-ле-Эсдин вместе с двадцатью восемью другими павшими в битве, из которых шестнадцать были похоронены в церкви, а двенадцать — на кладбище. [718] Согласно другой данным, Дампьер был похоронен в церкви своего поместья Ролланкур на Тернуазе, на небольшом расстоянии вниз по течению от Бланжи. [719] Д'Альбре был похоронен у францисканцев в Вьель-Эсдин вместе с тринадцатью другими. Ведущие сеньоры были перевезены дальше: архиепископа Санса в его собор вместе с племянником, Шарлем де Монтегю, лордом Маркусси; графа Невера в цистерцианский монастырь Элан, недалеко от Мезьера в Арденнах; графа Руси в аббатскую церковь Брейн-Сюр-Весле; герцог Алансонский был перевезен в аббатскую церковь Сен-Мартен в Се (хотя его внутренности были похоронены там же, где и д'Альбре); герцог Барский — в Бар-ле-Дюк, где он был похоронен 6 ноября в часовне своего замка. Тело его брата Жана так и не было найдено. Даже людей более низкого ранга иногда забирали домой. Гийом де Лонгей, капитан из Дьеппа, и его сын были похоронены в церкви Сен-Жак в городе. [720] Динтер рассказывает, что тело герцога Брабантского было доставлено в Сен-Поль, где его положили в свинцовый гроб со специями и ароматическими травами. На бдение всех святых (31 октября, хотя Динтер называет этот день вторником, что означало бы 29 октября) тело было доставлено в Турне, где его сопровождали епископ и капитул. 1 ноября (который Динтер ошибочно называет средой) его доставили в Хал, на ночь в церковь Святой Марии, а 2 ноября его перевезли в церковь Святого Гаула в Брюсселе. Затем герцог был доставлен в Фюр 3 ноября и похоронен после заупокойной мессы в церкви Святого Иоанна вместе со своей первой женой.

Согласно Динтеру, именно духовник герцога, брат Гектор, и его камергеры искали тело Брабантского на поле боя. Монстреле утверждает, однако, что Филипп, граф Шароле, сын герцога Бургундского, был ответственен за поиск тел своих дядей Брабантского и Невера, а также за то, чтобы позаботиться о погребении французов в целом, поручив эту задачу аббату Руиссовиля и бальи Эйра. [721] Далее хронист рассказывает, что они разметили территорию в двадцать пять квадратных футов, в пределах которой были вырыты три траншеи "каждая шириной в два человеческих роста". В эти ямы были помещены, "согласно ведущемуся счету", 5.800 человек, то есть те, кого не успели похоронить в другом месте. Место погребения было благословлено епископом Гина (скорее всего, епископом Эгины in partibus [722] ) по приказу Луи де Люксембурга, епископа Теруана, и вокруг положили колючие ветки, чтобы животные не могли пробраться внутрь и осквернить или съесть тела.