Чтение онлайн

Ганс снял собственный автомат с предохранителя, потом снял ремень автомата с плеча и бросил оружие стоявшему рядом русскому пленнику.

Русский пленник автомат поймал, что-то громко и радостно крикнул, уже через секунду грянула очередь…

Майор Шваб упал мертвым в дорожную грязь, достать пистолет он так и не успел.

Двое русских пленников, увидев это, бросились на пешего конвоира, сбили его с ног, вроде даже завладели его оружием…

Жандарм потянулся за собственным автоматом, но кто-то выстрелил раньше него — кто-то позади Ганса. Ганс понятия не имел, кто и в кого стреляет, но он и не собирался становиться зрителем порожденной им драмы.

Снаряд теперь ударил совсем близко — в один из грузовиков, застывших впереди на дороге. Грузовик взлетел на воздух, к небесам взметнулся сноп огня…

Забавно. Возможно это был тот самый грузовик, из которого дядя Клаус пять минут назад вышел. Видимо, сама судьба решила, что жизнь майора сегодня должна оборваться, так или иначе.

Ганс дал по газам, протаранил своим мотоциклом мотоцикл жандарма. Кто-то из завладевших оружием русских пленных уже стрелял в Ганса — своеобразная благодарность, но не попал.

Ганс рванул вперед по обочине дороге, не оборачиваясь.

Вскоре его мотоцикл утонул в удушливом дыму, глаза заслезились от жара… Тут впереди уже все пылало, вся колонна была разбомблена. Повсюду валялись куски живых и мертвых, вперемешку, Ганс сейчас ощущал себя так, будто ехал через ад.

Если вот так выглядит мир с большевиками — то у большевиков очень своеобразное понимание мира.

Была уже глухая ночь, когда через пару часов Ганс доехал до Выры. Он знал, что это Выра, потому что тут стоял дорожный указатель на немецком. А еще жандармы и тайная полевая полиция, армейское гестапо.

Сама Выра кишела мотоциклами, грузовиками, техникой, солдатами — все они сильно пострадали от обстрела. Казалось, тут собралась вся недобитая армия Рейха, людей и бронетехники было столько, что за ними даже не было видно самого села.

Впрочем, артобстрел почему-то прекратился, еще час назад…

— Унтер-фельдфебель Ганс Шваб, шталаг 661/V, — доложился измученный Ганс жандармам, — Мой командир погиб, мое подразделение уничтожено. И у меня раненый.

Раненого Ганс действительно привез, какого-то военного фельдшера, контуженного и с пробитой осколками рукой. Ганс нашел его на дороге, перевязал, как умел, и усадил впереди себя на мотоцикл.

Раненого тут же утащили. А гестаповец обратился к Гансу:

— Где ваше оружие, унтер-фельдфебель?

— Потерял.

Но жандарм уже кивал гестаповцам, тот самый жандарм, которого Ганс пару часов назад протаранил.

Ганс надеялся, что ублюдок не выживет, что его убьет русская артиллерия. Но судьба поиздевалась над Гансом, как она это любила. Жандарм не просто выжил. Он еще и добрался сюда раньше Ганса, еще и стоял тут на посту вместе с гестапо.

— Это он, — подтвердил жандарм, — Он отдал свое оружие русскому пленному.

Ганса тут же стащили с мотоцикла, потом оттащили в сторону от дорожного указателя.

— Сообщаю вам, унтер-фельдфебель, что дезертирство карается смертной казнью, — с истинно немецкой педантичностью сообщил гестаповец, — Приговор в условиях военного времени выносится и осуществляется немедленно. Как сказал фюрер: «Солдат может умереть, а может и не умереть. Но дезертир умереть обязан».

— А я не дезертир, — ответил Ганс, — Разве я дезертировал? Вот я, здесь. Мне приказано было прибыть в Выру, и я прибыл в Выру. Я отдал свое оружие русскому, верно. А это — измена родине. Не дезертирство. А бессудные расстрелы разрешены только для дезертиров, приказом главнокомандующего Бека. Я сам слышал, до меня довели этот приказ. А до вас?

Гестаповец думал недолго, всего несколько секунд.

— Ну хорошо. На гауптвахту унтер-фельдфебеля. Трибунал разберется.

Нацистская полевая жандармерия (Feldgendarmerie)

Нюрнберг, Территория съездов НСДАП, 5 мая 1943 11:55

Я сейчас сидел внутри Трибуны Цеппелина, циклопической постройки, возведенной несколько лет назад по приказу фюрера.

По мысли Гитлера Берлин был мозгом Германии, а Нюрнберг — её сердцем. Трибуна вмещала несколько тысяч человек, а поле перед ней — в десятки раз больше. Когда-то на этом поле приземлился граф Цеппелин на своем дирижабле, отсюда и название поля, и название фюрер-трибуны тоже.

И если Нюрнберг был сердцем Германии, то эта трибуна — сердцем сердца. Любимый архитектор фюрера Шпеер построил эту трибуну лично для Гитлера, именно здесь располагался духовный центр Рейха, отсюда Гитлер обращался в торжественных случаях к своей партии и к своей нации.

Именно здесь до начала войны проходили помпезные съезды НСДАП, нацистской партии, собиравшие сотни тысяч людей.

С началом войны съезды, естественно, были прекращены, так что здесь даже ничего не разбомбили, бомбить тут теперь было некого. До этого самого дня, когда я приказал расконсервировать территорию съездов и согнать сюда нюрнбергцев на мое сегодняшнее мероприятие.

Фюрер-зал внутри трибуны был отделан золотом, даже мозаика на полу золоченая, а потолок весь в золотых свастиках. Я уже допивал бутылку «Егермейстера» — замечательного немецкого ликера, который в Рейхе прозвали «шнапсом Геринга», ибо должность главного егеря до последнего времени занимал именно Геринг.

От выпитого мне казалось, что золотые свастики на потолке вращаются, крутятся, на манер колеса сансары…

Тем не менее я налил себе еще одну рюмку, рюмка была небольшой, грамм на тридцать, но серебряной, с отчеканенным германским орлом, и немедленно выпил. Потом я закусил свежей баварской колбаской, а потом закурил американский «Camel».

Алкоголь, табак, мясо — организм Гиммлера сожрал все это без всяких проблем. Сказались старые привычки, Гиммлер же не всегда был трезвенником, веганом и противником курения. Так что теперь это тело вполне позволяло мне его травить, особо даже не сопротивлялось…

Проблема была в другом. Я выпил уже почти триста грамм «Егермейстера», но мой разум не пьянел, как мне казалось, и уж совершенно точно — мой страх не уходил. Меня трясло, руки дрожали, меня мучили сомнения.

Черт возьми! Не хватало еще начать заикаться, когда я выйду на фюрер-трибуну и обращусь оттуда не только к германской нации, но и ко всему миру. Но мне было страшно, очень страшно.

А вдруг ошибка? Вдруг я делаю всё неправильно?

Я никогда не просил вручать мне в руки судьбы мира…