Чтение онлайн

— Мне не нужны ее сожаления, — сказала Докки. — Так ей и передайте. Отныне все наши родственные связи разорваны. Я не желаю иметь ни с Еленой Ивановной, ни с Мишелем никаких дел. Естественно, я также прекращаю выплату им содержания.

Василий Михайлович подумал, пожевал нижнюю губу и встал.

— Ну, тогда я пошел, — пробормотал он и зашаркал к выходу.

Докки смотрела ему вслед. Он всегда был для нее далеким, почти чужим человеком, и она никогда не испытывала по отношению к нему никаких других чувств, кроме равнодушия, а порой и раздражения из-за его мягкотелости и отстраненности. Но в этот момент вдруг увидела в нем сломленного то ли властной эгоистичной женой, то ли собственным безразличием старика, которого в этой жизни уже ничто не радовало и, видимо, не огорчало. В ее душе шевельнулась жалость: сейчас он приедет в свой постылый дом, где его встретит по сути чужая ему жена и начнет пилить за то, что он, как всегда, ничего не смог сделать. Отец же сядет в свой угол и безучастными глазами уставится в пространство, погруженный в какие-то свои потаенные мысли.

«А о чем он думает? — неожиданно заинтересовалась Докки. — О жене, о детях, внучке? Вряд ли. Вспоминает молодость, в которой, верно, были какие-то радости и надежды на будущее? Предвидит такой же унылый и безотрадный остаток собственной жизни? Что творится у него в душе? Любил ли он кого в своей жизни, ненавидел? Знаком ли хоть с какими чувствами? Или их у него не осталось, за исключением вот этой убийственной апатии ко всему?»

— Я пришлю вам закладные на Ларионовку, — услышала она собственный голос и сама удивилась своим словам. — Теперь поместье будет без долгов. Доходов с него вам хватит…

Василий Михайлович застыл в дверях, потом медленно обернулся. Докки показалось, что его глаза на мгновение ожили.

— Его тут же опять заложат, — сказал он.

— Но имение ваше, — Докки встала, пристально глядя на отца. — Вы вольны…

— Ты же знаешь, я не могу с ними бороться, — плечи его поникли.

— Попробуйте, — она сделала шаг к нему.

— Не могу, да и не хочу, — признался он. — Давно смирился, а теперь и желания у меня нет. Бог с ними, — он помедлил и добавил: — Спасибо! И знаешь… Я всегда боялся, что характером ты в меня уродилась. Но, оказывается, ты можешь постоять за себя. И я… Я горжусь тобой!

Он поднял руку и издали перекрестил ее, благословляя. На глаза Докки навернулись слезы. Впервые в жизни, повинуясь сильному внутреннему порыву, она подошла к нему — не по обязанности, по собственному желанию — и поцеловала в морщинистую щеку. Он на мгновение прижался губами к ее лбу, затем ласково похлопал по плечу и ушел, а Докки еще долго вспоминала этот момент, когда в ее сердце внезапно проснулось теплое чувство к своему отцу.

Чтобы не сидеть дома в ожидании Палевского, она отправилась на какой-то прием — и очень неудачно, поскольку встретила там всю честную виленскую компанию: madame Жадову, Алексу и Мари с дочерьми, Вольдемара и князя Рогозина, который тут же подошел к ней.

— Меня отослали из армии в тыл, — сообщил он. — Уверили, что Главный штаб в Петербурге без меня никак не обойдется.

— Вероятно, так и есть? — улыбнулась она, несколько раздосадованная взглядами присутствующих, с явным любопытством на них взирающих. Жадова оживленно зашепталась со своими приятельницами, которые, вытянув шеи, следили за каждым движением баронессы.

«Мне еще не хватало разговоров, связывающих меня с Рогозиным», — недовольно подумала Докки, слушая князя. Он же пространно и уныло рассказывал ей о походной жизни, что надоела ему до бесконечности.

— На марше все усталые, пыльные, голодные, раздраженные. Постоянные дежурства: ни поспать, ни отдохнуть толком. То ли дело в Петербурге…

Докки только хмыкнула, представив поток жалоб Рогозина, доведись ему не дежурить при штабном начальстве, а идти с арьергардными боями от Вильны до Можайска.

— Видел здесь Палевского, — донеслось до нее. — Вот же везунчик…

— Везунчик? — она недоуменно приподняла бровь.

— Конечно! — воскликнул князь. — Все ему: почет, слава, орден Невского, внимание государя. Даже пустячное ранение — и то обернулось пользой. Меня пуля задела: перевязали — и в строй. Его же — на носилках с поля боя, теперь лечат лейб-медики самого императора.

— Насколько я слышала, он получил не пустячное ранение, — сказала Докки, весьма задетая словами Рогозина, не скрывавшего зависти к Палевскому.

«Сначала нужно повоевать, как он, — подумала она, невольно припомнив момент виденного ею сражения, когда Палевский с саблей наголо на скаку ворвался в гущу неприятельского отряда, — а потом уж судить, кому почести достаются за дело, а кому за дежурства…» Она покосилась на новенький орден на груди Рогозина, будучи наслышана, как штабным раздаются награды за успешный доклад или вовремя поданный рапорт.

— Все — ему, — не унимался Рогозин. — Командование только о нем и говорит, государь навещает его, барышни мечтают поймать хоть один его взгляд, да и дамы только и обсуждают этого героя, — он недовольно посмотрел на Докки.

— Ведь и вы тогда — в Вильне — танцевали с ним и приняли его приглашение на ужин.

— Я танцевала и с вами, — напомнила ему Докки, — и с множеством других знакомых.

— Теперь он здесь околачивается по гостиным, волочится за дамами, как-то подзабыв, что французы в Москве.

— Вы тоже в Петербурге, насколько я могу судить.

— Неужели вы за него заступаетесь?! — Рогозин с удивлением посмотрел на нее. — Только не говорите мне, что он смог растопить ваше сердце.

«Смог и растопил, — с удовольствием подумала Докки, и от этой мысли в груди ее разлилось тепло. — Еще как растопил!»

— Впрочем, этого можно не опасаться, — продолжал князь. — Палевский не любит долгих ухаживаний. Захватывает женщин с налета, как неприятеля. Он не способен долго добиваться расположения какой-нибудь дамы. Говорят, Палевский-де не знает отказов. Да все благодаря только тому, что он выбирает тех дам, которые сами с такой же легкостью меняют объекты своих привязанностей.

— Почему вас так беспокоит Палевский? Он что, получил причитающийся вам орден, звание или увел даму, за которой вы сами не прочь приволокнуться? — спросила уязвленная Докки, хотя должна была признать, что Палевский в отличие от Рогозина за ней действительно ухаживал недолго, и она, подобно другим женщинам, быстро сдалась, не устояв перед его пылом и натиском.

— Вовсе не беспокоит, — пробормотал Рогозин, но было заметно, что лавры знаменитого генерала лишают его сна.

Он наклонился к ней, сжав ее пальцы.

— Вы ведь не обманулись его блеском? — тихо поинтересовался он.

Докки немедленно высвободила руку и отступила, вдруг припомнив рассказ Думской о том, как Палевский некогда разорвал все отношения с некой барышней, заподозрив ту в нарочитом разжигании его ревности.

«Обо мне и так уже ходит слишком много сплетен», — она оглянулась, наткнулась на съедающий ее взгляд Жадовой и поняла, что новый виток обсуждений поведения Ледяной Баронессы не заставит себя ждать.