Чтение онлайн

— Вы шутите? — фыркнула Докки.

— Ничуть. Ежели б вы знали страсть нашего государя к муштре, то отнеслись к моим словам куда серьезнее. К счастью, его величество укатил в дрисский лагерь, где сейчас принимает судьбоносные для страны решения: оставаться армии в этой мышеловке или отыскивать какие-то другие пути ведения войны.

— Приходится лишь надеяться, что решение будет разумным, — сказала Докки.

— Разве что надеяться. У нас же есть гениальное стратегическое укрепление Фуля, — напомнил ей Палевский. — Мы отступаем в этот лагерь без определенного плана, ожидая указаний его величества, который говорит что-то о времени, которое мы должны выиграть, о превосходстве сил французов, чья армия, как теперь выясняется, чуть не вдвое превышает нашу. Что вызывает вопросы, в частности, почему мы, зная о грядущей войне, не подготовились к ней, не собрали надлежащие войска, не продумали действия в случае ее начала, а лишь маршировали да выполняли предписания, составленные иностранцами и государевыми адъютантами, не имеющими понятия о военных делах.

Докки помрачнела, раздумывая об услышанном. Ранее ей представлялось, что та блестящая армия, которую она видела на параде в Вильне, мгновенно разгромит французов, если они осмелятся вступить на нашу территорию. Когда пошли слухи об отступлении, она думала, что это какой-то стратегический маневр, призванный обмануть противника и нанести ему вскоре сокрушающее поражение. Но теперь все указывало на то, что война будет не только долгой, но и тяжелой, и чем это все закончится — одному Богу известно. Бонапарте, играючись, захватил почти всю Европу, а русская армия и в австрийской, и в прусской кампаниях была им наголову разбита, после чего последовал унизительный для России мирный договор с Францией. Ежели еще и государь продолжит командовать нашими силами, то казалось неизбежным проигранная война.

— На нашей стороне климат и пространство, — тем временем говорил Палевский. — Уже сейчас французы вынуждены рассредоточивать свои силы, чтобы идти за двумя армиями.

— Я как раз хотела спросить, почему у нас вдруг оказались две армии? Ведь если их объединить, то, наверное, мы могли бы на равных сразиться с Бонапарте?

— Увы. Даже объединенная армия будет на порядок меньше французской. Разъединили Западную армию на две опять же по плану Фуля. Одна должна была сидеть в дрисском лагере в ожидании противника, второй предписывалось нападать на французов в открытом поле и их «тревожить». При этом как-то не учитывалось, что вокруг лагеря густые леса, через которые армия без дороги не сможет даже продраться, не то что маневрировать. Ну и, конечно, никто не может заранее предполагать, куда пойдет Бонапарте. Впрочем, — добавил он, взглянув на расстроенное лицо Докки, — сейчас даже к лучшему, что наши армии разъединены. Сражение мы пока дать не можем, преследуя же две армии, французы, как я уже говорил, разъединяют и свои силы. Мы быстро отступаем, они пока присматриваются, наблюдают за нашими действиями. Потом Бонапарте придумает какой-нибудь свой неожиданный ход. Например, пойдет между нами клином, чтобы попытаться разбить нас поодиночке. Но мы еще посмотрим, как это у него получится.

— Странно, что армии были собраны возле Вильны, ежели предполагалось отступление на Двину.

— Никто этого не понимает, — усмехнулся он. — В Литву переводились магазины с оружием и продовольствием, которые теперь или сожжены, или оставлены неприятелю, потому как вывезти все вряд ли представилось возможным. Нам теперь не хватает ни еды, ни фуража, к тому же везде идет повальное воровство. Комиссионеры по снабжению получают средства на закупку необходимых для армии припасов, но деньги кладут себе в карман, а пустые магазины сжигают под предлогом приближения неприятеля. Вы видели на поляне одного из них — якобы он неделю назад закупил провиант, но, услышав о приближении французов, сжег его. И все знают, что он лжет, поскольку к этому времени почти все подводы в округе забрали в армию и ему просто не на чем было свозить те десятки пудов зерна и сена, которые записаны в его бумагах. То есть он уничтожил пустой магазин, а средства, на то выделенные, присвоил себе.

— И что теперь с ним сделают?

— Я предложил сжечь его вместе с магазином.

Докки с ужасом вскинула глаза на Палевского. Он улыбнулся.

— Пошлем бумаги в суд. Хотя какой теперь суд? Выйдет сухим из воды. А на войнах всегда наживались и будут наживаться. Таким людям нет дела ни до чего, лишь бы уворовать: у своих, у французов, еще у кого — без разницы.

Они остановились на короткий привал у одной из речушек, коими изобиловали здешние места. Докки догадывалась, что Палевский, как и его солдаты, продолжал бы ехать без задержки, но, щадя ее силы, — а она действительно притомилась, — дал ей возможность привести себя в порядок и размять ноги. Подобная забота во время похода казалась особо ценной, поскольку занятость его была очевидной. И во время пути, и на привале генерала не оставляли в покое как подчиненные, ожидающие его распоряжений по многочисленным проблемам, так и командование, от которого беспрестанно приезжали курьеры с пакетами.

Палевский ловко расправлялся с бездной наваливающихся на него дел, что свидетельствовало как о большом опыте, так и изрядной гибкости его ума.

— Никогда не думала, что у генералов столько забот, — призналась Докки, когда они вновь отправились в путь. — Мне почему-то казалось…

— …что генералы лишь красуются мундирами и наградами, — усмехнулся Палевский. — Расхожее мнение. Впрочем, лучше бы оно таким у вас и оставалось. Думаю, все эти походные будни не слишком интересны.

— Отчего же? Напротив, — заверила его Докки. — Я узнала вас совсем с другой стороны и, по правде говоря, не могу не отдать должное вашим умениям, о которых и прежде была наслышана.

Она не просто отдавала должное его дарованиям, она восхищалась ими. Его самоуверенность, прежде ее обескураживающая, возникла не на пустом месте и исходила от сознания собственных сил и способностей, которыми он был сполна наделен. Палевский в полной мере заслуживал любовь и уважение, даже преклонение, которое испытывали к нему и его друзья, и сослуживцы, и подчиненные. Было так естественно полюбить его, и она не могла бы отдать свое сердце более достойному человеку.

Он посмотрел на нее испытующим взглядом, и Докки вспыхнула, сообразив, что своими словами вновь дала ему возможность подтрунивать над собой. Но Палевский помолчал, а затем сказал:

— У вас изумительные глаза, они так мягки, когда вы покойны, так сверкают, когда вы гневаетесь, но почему-то всегда печальны.

Докки растерялась, не ожидая подобного комплимента, а поэтичность, которую он вдруг выказал, поставила ее в еще больший тупик.

— Хм, — смущенно кашлянула она.

Годы, проведенные в свете, научили ее принимать комплименты и отвечать на них. Обычно она отделывалась шутливым протестом, ироничным откликом или строгой отповедью — в зависимости от выражений и ситуаций, при которых они были произнесены. Еще в Вильне она могла с легкостью парировать слова Палевского, но сейчас у нее не поворачивался язык обернуть их шуткой, поскольку он говорил серьезным и искренним тоном. Ей было необыкновенно приятно услышать комплимент из его уст, но она никак не могла решить, как ей следует ответить, чтобы не показаться глупой или неблагодарной, объяснять же, почему у нее печальные глаза, и вовсе было невозможно.

— Вам к лицу цвет вашей амазонки, — продолжал он, так и не дождавшись ее ответа, и окинул ее таким взглядом, что она порозовела.

— Впрочем, вы всегда одеваетесь с большим вкусом, — добавил он.

— У меня есть для того возможности, — сказала она, чтобы хоть что-нибудь сказать, но поняла, что намек на собственные средства был сделан ею некстати, и запнулась.

— Согласитесь, вкус нельзя приобрести за деньги.

— Но они позволяют пользоваться услугами хорошей модистки, — пробормотала Докки, хотя в глубине души считала, что никакая портниха не способна изменить дурной вкус богатых клиенток, которым и деньги не помогали выглядеть элегантно.

Чтобы не продолжать разговор о модистках — это вряд ли могло представлять интерес для Палевского, Докки заговорила о лошадях, зная, что эта тема увлекает любого мужчину. Так и оказалось. Обсудив достоинства и недостатки известных верховых пород и сойдясь на том, что темные масти лошадей предпочтительнее светлых, они весьма оживленно побеседовали о музыке и живописи, во многом, как выяснилось, имея общие предпочтения. В литературе — также дуэтом — были заклеймены Коцебу, Измайлов и Шаховской, отдано должное Карамзину, древнегреческим трагедиям и английским романам. Но если Корнеля они одновременно поставили выше Расина, то не сошлись во взглядах на «Страдания юного Вертера». Палевский назвал героя романа скучающим бездельником и нытиком, Докки же относилась к Вертеру с немалым сочувствием. В итоге они признали, что в России, увы, нет писателей подобного уровня, затем увлеченно обсудили некоторые моменты «Левиафана» Гоббса и перешли к истории, в которой Палевский обладал превосходными знаниями.