1812. Обрученные грозой
Шрифт:
В тот день до самой Двины она ждала быстрого топота копыт, догоняющего ее по дороге, и знакомого силуэта всадника в сверкающих эполетах. Даже распрощавшись с провожатыми и перейдя мост, Докки надеялась, что Палевский догонит ее, но его не было, и чем дальше они уезжали, тем тяжелее было осознавать разлуку с ним. Ей нестерпимо хотелось говорить о нем, и она с трудом удерживалась, чтобы не рассказывать Афанасьичу, как любит графа, как уповает на ответное чувство, мечтает о новой с ним встрече и как переживает и боится за него. Но так и не решилась поделиться своими переживаниями со своим преданным слугой, да и Афанасьич больше отмалчивался, не вспоминал Палевского, не упоминал о прошедшем, а если и говорил, то только о предстоящей дороге, выказывал беспокойство об отставших слугах и был весьма озабочен тем, как барыня перенесет долгий путь верхом. Его попытки найти для нее экипаж оказались безуспешными: всех окрестных лошадей забрали для нужд армии, а их собственные верховые не были приучены ходить в упряжи.
Но вот она в своей карете и едет в Ненастное, а не Петербург, желая в уединении поместья обрести подобие душевного спокойствия и обдумать все, что с ней произошло.
Ненастное было куплено на средства, доставшиеся Докки от мужа. Помимо Залужного и нескольких доходных домов в Петербурге покойный барон имел немалую сумму в ценных бумагах и драгоценностях, к последним питая особую склонность. В первые же месяцы вступления в наследство, Докки продала часть облигаций и аляповатых украшений и по рекомендации Букманна приобрела это поместье. И если поверенный более отмечал высокую доходность Ненастного и относительную близость к Петербургу, то Докки скорее покорила его красота: и сам дом, и огромный старинный парк, вокруг которого простирались боры с высоченными корабельными соснами. Неподалеку были и смешанные леса, полные ягод и грибов, и прозрачные озера, изобилующие рыбой, заливные луга и просторные пашни. Ненастное продавали наследники знатного вельможи, не способные иным путем разделить доставшуюся им вотчину, еще в ХVI веке дарованную их предку за усердную службу. В прошлом веке барский дом был перестроен и ныне представлял собой изысканное двухэтажное каменное здание с террасами, балконами, высокими окнами до пола, с анфиладой украшенных лепниной и позолотой комнат и фигурным паркетом из дорогих пород дерева. По советам Букманна были увеличены имевшиеся здесь оранжереи — в них на продажу теперь разводились экзотические фрукты и орхидеи, выделены места для выращивания саженцев редких растений, расширены плантации мозеля [19] , плодовых кустарников и деревьев. Была обустроена также конная ферма для развода упряжных рысаков, приобретены стада голштинских [20] черно-пестрых коров — и все это хозяйство процветало, существенно увеличивая и так весьма значительные поступления от Ненастного.
19
Мозель — немецкий виноград с долины р. Рейн.
20
Голштинская — старинная немецкая порода коров, славившаяся высокими удоями.
Перемены коснулись и парка. Он был расширен и большей частью переделан в английском стиле. Тенистые березовые, липовые и еловые аллеи, просторные и светлые лужайки, цветники с самыми разнообразными растениями, розарии, террасы каскадных прудов, там и сям разбросанные фонтанчики с золотыми рыбками, плетеные трельяжи, боскетные [21] залы, гроты и беседки, скамьи с изогнутыми спинками в самых уютных и красивых уголках делали парк необычайно живописным и удобным местом для отдыха.
21
Боскет ( франц. bosquet, от итал. boschetto — лесок, рощица) — посаженная в декоративных целях густая группа деревьев или кустов. Выстриженный в виде ровных стенок (шпалер) Б. из кустистых пород — основной мотив в композиции регулярных парков XVI–XVIII вв.
Оставшееся время траура Докки прожила в этом поместье и с тех пор проводила в нем каждое лето, не уставая любоваться его красотой и всегда с нетерпением предвкушала приезд сюда. Но теперь, хотя она безумно устала от дороги и мечтала оказаться дома, все ее мысли занимала неожиданная и такая счастливая встреча с Палевским.
«Поль, — с нежностью думала она, покачиваясь на мягких рессорах удобного экипажа. — Павел… Павел и Дотти…»
Ей очень нравилось ее новое имя. С детства ее называли Докки, и она привыкла к звучанию этого имени, не замечая его холодности. И поняла это только той ночью, когда Палевский так ласково произносил: «Авдотьюшка, Дотти». И как ей казалось, равнодушный человек, ищущий лишь развлечения, не был бы так терпелив и нежен с нею, не придумывал бы для нее ласкательных имен, и это давало некоторую надежду на будущее. Поэтому настроение у нее сейчас было совсем другим: ее уже не снедало то отчаяние, какое она испытывала, уезжая из Вильны и находясь в Залужном. Хотя Докки по-прежнему ужасно беспокоилась за Палевского и скучала по нему, ее согревали воспоминания о дне, проведенном с ним, и о той волшебной ночи, которая была подарена ей судьбой, и надежды на новую встречу…
«Если… если с ним ничего не случится», — думала Докки, холодея при одной мысли, что война может не пощадить и этого молодого, красивого и сильного мужчину.
Они благополучно добрались до Ненастного, откуда Докки сразу написала Ольге и своей матери, что с ней все в порядке и она находится в новгородском поместье. Отдав необходимые визиты вежливости соседям, она коротала дни в ленивой праздности, вновь и вновь перебирая в памяти счастливые часы встречи с Палевским. Ей почти не приходилось заниматься хозяйством — на то был отличный управитель Тимофей Захарович, отставной военный, живущий с семьей в отдельном доме на территории усадьбы и отлично справляющийся со своими обязанностями.
Уединение ее порой нарушали только наезды окрестных помещиков, зазывавших баронессу к себе то на обеды, то ужины. Докки было неловко отказываться от радушных приглашений, дабы не прослыть надменной и гордой столичной дамой. Также ей приходилось устраивать ответные приемы, первый из которых она запланировала на конец будущей недели. Впрочем, соседи были людьми приятными, а Докки хотелось занять себя чем-то, кроме прогулок, чтения, игры на фортепьяно и… бесконечных дум о своем возлюбленном в утренние, дневные и прочие часы.
Как-то днем, когда она сидела на террасе в кресле-качалке и лакомилась малиной со сливками, Афанасьич, по утрам пропадающий на озере вместе с управляющим, с которым водил дружбу (оба они были страстными рыболовами), сообщил, что французами взяты Динабург и Борисов.
— Захарыч сказывает, наша армия отступила к Полоцку. Куда их несет? — проворчал он. — Ну как французы на Петербург повернут?
— Дорогу на север перекрывает какой-то корпус, — сказала Докки, памятуя о рассказе Палевского за ужином. — А Бонапарте, скорее всего, пойдет за нашей армией: он же ищет сражения.
— Ага, он ищет, а мы избегаем, — хмыкнул в ответ Афанасьич и положил перед ней на столик письма. — Почта пришла.
Докки отставила вазочку с ягодами и взяла письма — от матери, Мари и Ольги Ивлевой. Она пробежала глазами послание от Елены Ивановны, в котором сообщалось, что Алекса с Натали благополучно прибыли в Петербург и что родственники крайне недовольны поведением Докки в Вильне, как и ее отношением к невестке и племяннице.
«Вы оставили их без средств в чужом городе накануне войны, — писала Елена Ивановна, — и они чудом смогли выбраться до прихода французов. Также мы весьма удручены известием о том, что Залужное брошено на произвол судьбы, и теперь если оно не обворовано собственными же мужиками, то уж верно разграблено французами».
Весьма обрадовавшись, что с ее родственницами все в порядке, и по привычке не обращая внимания на выговоры матери, Докки отложила это письмо и распечатала следующее.
«Ch`erie cousine, все были весьма заинтригованы твоим исчезновением и строили на то разные предположения, вплоть до некой роковой страсти, толкнувшей тебя на столь спонтанное действо. Конечно, мы, как могли, разубеждали в этом знакомых, сами весьма удрученные твоим отъездом, особенно я, потому как оказалась лишена общества своей любимой подруги, —писала Мари, будто не было промеж ними той последней ссоры. — Мне безумно не хватает тебя в Петербурге, как недоставало и в Вильне, когда я осталась в обществе Алексы и этой ужасной Жадовой…»
«Какое лицемерие!» — Докки только качала головой, читая подробнейший рассказ о том, как эта «гадкая» Жадова обвинила Ирину в кокетстве с ухажерами ее собственных дочерей, а Алекса объединилась с Аннет против Мари уже из-за барона Швайгена, который вновь, по словам кузины, ухаживает за Ириной, чему крайне завидует Натали.
Как и предполагалось, дамы перессорились из-за женихов, объединяясь в противоборствующие группировки, но это не помогло им в достижении преследуемых целей: ни одна девица так и не получила предложения руки и сердца и не обрела желанного жениха.
«А потом началась война и им всем пришлось в спешке покидать Вильну», — думала Докки, пропуская долгие описания свидетельств непорядочности Жадовой и Алексы, их интриг против Мари, а также в подробностях расписанные знаки внимания Швайгена, которые он якобы оказывал Ирине. Как писала кузина, «не начнись так не вовремя война, я уверена, уже благословляла бы свою дочь на брак с этим чудесным молодым человеком».
Докки позволила себе усомниться в чаяниях Мари, которая в последующих строках обвинила виленское общество в снобизме, поскольку их с Алексой без баронессы перестали приглашать на престижные приемы, и на бал к Беннигсенам они попали только благодаря «необыкновенной любезности и заботе нашего славного полковника Швайгена».