Чтение онлайн

Окопную психологию наглядно иллюстрирует случай с нашей 17-й дивизией, которая, как известно, находилась в резерве в распоряжении командующего фронтом и не вступала в автоматическое взаимодействие ни с артиллерией, ни с пехотой. С первых минут боя, когда в Вилейку, а затем и в Минск, где находился командующий фронтом, пришли известия об отходе нашей 11-й дивизии, между двумя высшими командованиями велись переговоры по поводу боевого применения этой дивизии.

Переговоры продолжались некоторое время, потому что всегда существуют различия во мнениях, которые надо устранить. Но речь шла не о самом принципе, не о времени, а о методах и способах ввода в бой 17-й дивизии. Тем временем боевая обстановка менялась, и полководцы постепенно начали ее осознавать. Генерал Енджеевский оказался в значительно более тяжелом положении, чем даже 11-я дивизия, которая после первого отхода удержалась, не побежала. И вновь совещания, и вновь споры, и вновь о способах использования резерва. Наконец, командующий фронтом отдает дивизию, но с тем условием, что она будет применена в полном составе, сосредоточится в районе Мазнево и Коляно и будет атаковать в северном направлении. Известно, что подобный способ управления войсками в виде переговоров по прямому проводу между Минском и Вилейкой уже давно отвергнут даже обычным военным искусством. Нельзя управлять мельчайшими эпизодами боя, находясь за сотни километров от того места, где скрестились боевые шпаги. Но это вполне допустимо и естественно при ведении окопной войны. Там широко развитая сеть телефонов и коммуникаций, сеть, в которую вложена масса материалов и человеческого труда, создает условия, в которых имеется непрерывное соприкосновение командира с мельчайшими подробностями боя. Зачастую такое дирижирование там даже необходимо, потому что всегда существует опасение, что монотонность и вызванный необходимостью автоматизм боевой деятельности войск могут быть нарушены, что может привести к нежелательным последствиям, которые уже нельзя будет исправить. Но здесь, где полководцы с трудом проталкивают несколько вагонов колючей проволоки, здесь, где известия с поля битвы доходят лишь в наиболее общей, часто загадочной и труднопроверяемой форме, управление батальонами с расстояния в сотни километров – это явное злоупотребление тактикой театра войны за счет тактики поля боя. 17-я дивизия, как подчеркивает генерал Енджеевский, вступила в бой только пополудни, с опозданием на 5–8 часов. Но зато район сосредоточения этой дивизии, Мазнево – Коляно, был по фронту как раз 4 километра, что «по опыту мировой войны» соответствует надлежащему участку дивизии на «угрожаемом» фронте!

Если я слишком долго остановился на размышлениях, связанных с окопной войной и ее системой, то только потому, что это, пожалуй, наша единственная за всю прошлую войну попытка, вопреки моим – Верховного главнокомандующего – взглядам, вкусить якобы настоящей, европейской войны. Попытка не удалась. В первые дни июля она была скомпрометирована. Но из-за нее тактическая, легко переносимая неудача превратилась в стратегическое поражение с далеко идущими последствиями. И это не пустые слова. Та же 1-я армия еще совсем недавно, в мае, легко отступила перед превосходящими силами противника, а когда подошли крупные, не за 5–6 километров расположенные резервы, как с гордостью говорил генерал Зыгадлович, она так же легко перешла с ними в контрнаступление, и не видно было на ней ни следа поражения, ни следа бессилия; сейчас же ради фантомов окопной войны, не имея никаких средств для ее ведения, все силы были брошены в бой с поистине окопной целью – «восстановить прежнее положение», как единственной цели, достойной солдатского труда. Под таким командованием солдат должен был заслужить шпоры рыцаря европейского масштаба, а не польского оборванца, не ведающего, что он делает. Ведь он копал окопы по схемам высших полководцев, и наверняка до его ушей доходили споры о том, где, собственно, первая линия второй позиции, а где вторая – первой. Где отсечные позиции, а где основные линии. Бедному солдату было тем более трудно понять это великое окопное искусство, что все узлы обороны, отсечные позиции и пронумерованные линии были чаще всего, как близнецы, похожи друг на друга, то есть существовали только на бумаге или были обозначены на местности какой-нибудь невзрачной, полузасыпанной траншеей. Когда же настала пора прекратить все эти чудачества, когда пропали впустую все труды солдата ради восстановления прежнего положения, наверное, чрезвычайно важные для высшего командования, – солдат, как обычно бывает в таких случаях, встал перед альтернативой: либо он со всеми своими усилиями просто неспособный и бессильный, и тогда европейские шпоры не для него, либо его командиры сами не ведают, что творят. Это было для солдата моральным потрясением, от которого трудно было оправиться, и отсюда вытекает то, бесспорно, большое влияние боя на «извилистом ручейке» – Ауте, который, будучи, по мнению противника, лишь его полупобедой, оказался для нас не тактической неудачей, а крупным стратегическим поражением.

Сражение нашей 1-й армии с тремя армиями п. Тухачевского закончилось 5 июля. Победившие дивизии не бросились немедленно в преследование. Кавалерия, которая в таких случаях обычно очень активна и эффективна, шла на крайнем северном фланге практически в пустоте, не имея перед собой противника. Половина конницы, одна дивизия, была остановлена для наблюдения за нашими соседями и недавними союзниками – латышами. Кажется, для преследования в центре была брошена отдельная бригада кавказской конницы, которая, пройдя Глубокое 6 июля, медленно продвигалась на запад. О действиях этой конницы в наших донесениях ничего не говорится. Но о ней много рассказывает п. Сергеев. Ее действия ни в коем случае нельзя назвать преследованием; судя по рассказам п. Сергеева, эта бригада старательно избегала какого-либо контакта со своими войсками. Приказом п. Тухачевского от 7 июля бригада была выделена для ведения преследования в западном направлении, которое было определено тем же приказом для всей 4-й армии под командованием п. Сергеева. У командующего было много хлопот с отысканием действительного места нахождения этой бригады; он пишет, что 15-я армия, которой бригада подчинялась, не могла указать ему ни места, где она находится, ни способа установления с ней контакта. Поэтому ничего удивительного, что п. Тухачевский так ошибся, когда указывал в своем приказе от 7 июля, что главные силы поляков отступили на запад в направлении Постав. Отсутствие преследования и неясная картина обстановки после несомненной победы, значение которой в дополнение ко всему преувеличивает сам п. Тухачевский публицистической претенциозностью своих суждений, – это очень характерное военное явление. Не хочу быть злословным, но все это напоминает мне ситуацию германской армии в 1870 году, когда после беспорядочного, случайного, никем не управляемого и проведенного вопреки воле главного командования, но тем не менее победоносного сражения под Шпихерен, эта армия стала метаться в пустоте, раз за разом натыкаясь на неожиданности, которые обошлись ей очень дорого, как, например, последующая битва под Вионвиллем. Сражение 4 и 5 июля, конечно, не было Шпихереном, потому что управление осуществлялось как с одной, так и с другой стороны, и здесь я ничуть не хочу колоть п. Тухачевского. Тем не менее уже 5 июля армии п. Тухачевского, отказавшись от преследования, потеряли контакт с противником и рисковали наткнуться на многие неожиданности.

В чем же причины этой неподвижности, такой естественной и такой необходимой на войне? На одну из них я уже указывал: это своеобразное топтание на месте разных дивизий. Мы их найдем и в «преследующих» действиях отдельной конной бригады. Все это сорвало седанские замыслы и дало п. Тухачевскому только половину победы, свидетельствовало также о некоторой робости перед противником. Кроме того, были и определенные просчеты в управлении войсками. Я не хочу, да и не могу без документов и материалов анализировать, в чем именно проявились эти просчеты. Не имея донесений, которые 5 июля поступали к п. Тухачевскому, это трудно сделать. Но факт, что если в ночь с 5-го на 6-е п. Тухачевский толкает свою 4-ю армию в седанском направлении строго на юг, то уже 6-го, как он сам пишет, отказавшись от седанских замыслов, он прекращает движение южнофланговой 3-й армии в седанском направлен нии на запад и на север. Уже 6 июля 3-я армия получает задачу поддержать еще более южную 16-ю армию своим передвижением на Минск, почти строго на юг. В наших донесениях отмечается, что именно в этот день левофланговая дивизия нашей 4-й армии (15-я), готовясь к отступлению, прикрывалась только небольшими постами вдоль речки Понья, а 1-я литовско-белорусская уже отошла южнее Докшиц. Там и отмечается слабый контакт с дозорами противника.

А что делала отборная 15-я армия? Она была направлена на запад, 4 июля прошла с боями 4—10 км и, как мы знаем, встала, не продвинувшись вперед в течение всего дня 5 июля. Она отказалась от преследования, поручив его слабой конной бригаде. 6 июля отмечается движение самой северной правофланговой 54-й дивизии, которая внезапно изменила направление с западного на юго-западное, на направление марша из Лужков на Глубокое. Пан Тухачевский не пишет, получила ли и 15-я армия 6 июля приказ отказаться от Седана и изменить прежнее направление своего марша. Это отражено только в приказе от 7 июля, отданном из Смоленска в 9.40 утра. Пан Сергеев приводит его полностью. Пан Тухачевский изменяет направление 4-й армии с южного на западное, 15-й с западного на юго-западное на Молодечно; что касается 3-й армии, то ей приказано продолжать выполнение ранее поставленной задачи, то есть продвигаться в направлении Минска.

Из всех этих данных очень трудно понять, когда же п. Тухачевский отказался от идеи Седана и какое влияние оказало на него это топтание на месте всех его армий 5 июля. Я склонен думать, что донесения, поступающие в далекий Смоленск в течение двух дней боев и переходящие через фильтры армейских командований, были очень противоречивы, и п. Тухачевский колебался в принятии однозначного решения, что проявилось в его уступках подчиненным, в частичном, а потом и полном отказе от седанского замысла. В этих колебаниях ему эхом отозвались идеи недавнего прошлого, географическо-геометрический образ мышления, связанный со «Смоленскими воротами» и поворотом войск на 90o в новом направлении. Результатом этих колебаний и такого образа мышления явился отказ от преследования, потеря контакта с противником и медленное топтание на месте большей части войск п. Тухачевского, вращающихся в полусне вокруг какой-то воображаемой оси. Благодаря такому круговому танцу наши войска целыми и невредимыми вышли из операции, даже несмотря на приказ генерала Шептицкого, заставлявший их отступать в неестественном и, добавим, ненужном направлении. Только благодаря этому ген. Желиговский, представляющий отнюдь не главные наши силы, как это пытается показать п. Тухачевский, и, отнюдь не расстроенный своим поражением, казался п. Тухачевскому «раздавленными» и «разгромленными» остатками армии, в беспорядке отступающими на запад, в «поставском направлении». Силы и искусства управления в этом первом сражении «похода за Вислу» я также не могу усмотреть. Войска п. Тухачевского слишком часто топтались на месте, робея перед «разгромленным» противником, а их командующий метался между Седаном, который не получился, и «тараном», которого опять же п. Тухачевский осуществить не смог. К тому же в середине сражения, когда сорвался Седан, сам военный вождь прерывает боевые действия и преследования, переметнувшись на таран и геометрические развороты, оставляя тем самым свободу действий противнику.

А противник уже с 5-го числа ищет свободы действий. Приказ ген. Шептицкого, отданный в середине этого дня, предписывает всей армии оторваться от противника, чтобы и получить эту свободу. Целью этого, как говорится в первом пункте приказа, является «перегруппировка на новой линии для перехода к контракции». Не знаю, разъяснил ли командующий фронтом свою мысль командующим армиями, но приказ по нашей 14-й армии, повторив первый пункт приказа командующего фронтом о переходе к контракции, в своем пятом пункте предписывает занять «новую линию обороны». То есть контракция должна состоять в занятии линии обороны, а в одном из последних пунктов четко определено, что «линия обороны должна быть технически усилена». Несомненно, сама формулировка этих приказов должна вызвать у подчиненных впечатление противоречивости. Эта противоречивость еще боле нарастает и становится еще более странной, когда на карте появляется новая линия оборонительной контракции. Она начинается в Небышине на реке Понья, а заканчивается далеко на севере, на шоссе от Шарковщизны на Свенцяны, в Козянах. Протяженность этой контракции, или технически усиленной линии обороны, составляет примерно 100 километров, то есть именно столько, сколько еще несколько дней назад занимала наша 1-я армия на линии обороны по «извилистому ручейку – Ауте». А если вспомним, как выглядело техническое оборудование этой линии, сколько жалоб вызвал недостаток технических средств такого усиления, если вспомним, как трагично закончила свое существование линия обороны в ходе боев 4 и 5 июля, тогда мы поймем, с какой горькой иронией читали войска приказ командующего армией, где в том же пятом пункте было написано: «Удержание этой линии необходимо». И, таким образом, участки «линии обороны» уже совсем не отвечают «опыту мировой войны».

Но эти участки имеют и еще одну характерную черту. Если две северные дивизии, 8-я и 10-я, должны занять участки новой оборонительной линии общей протяженностью 55 километров (8-я – 30, 10-я – 25), то три дивизии на юге (17, 11-я и 1-я лит. – бел.) получают значительно меньшие участки примерно по 15 километров, то есть с той же плотностью войск, какую они имели в боях 4 и 5 июля. Наверное, это сделано не без определенной цели, и хотя я сильно сомневаюсь, чтобы относительное сосредоточение войск на юге отвечало замыслу командующего фронтом провести какую-то контракцию, тем не менее стоит разобраться, зачем была создана такая высокая плотность войск на юге и такое разрежение на севере. Это тем более необходимо, что такое стратегическое построение 1-й армии является результатом уже упоминавшегося дефилирования всего нашего центра вдоль фронта противника 4 и 5 июля, дефилирования, которое чуть было не привело к «разгрому» и «рассеиванию» наших войск. Судя по приказу ген. Шептицкого, можно было предполагать, что где-то за своим левым флангом он имеет бездействующую 7-ю армию. По крайней мере, во втором и третьем пункте приказа этой соседней «армии» уделяется достаточно много внимания. Приведу их дословно. Пункт второй гласит: «7-я армия получит от Верховного Главнокомандования приказ отвести части, стоящие на севере, в район Свенцяны»; в пункте третьем читаем: «Дороги Дуниловичи – Поставы – Ходучишки и Шарковщизна – Козины – Твереч (обе дороги ведут в Вильно. – Ю.П.) займет ком. 1-й армии соответствующими частями группы генерала Желиговского или 8-й пехотной дивизии, чтобы дать возможность ком. 7-й армии отвести еще ожидающие приказа части или осуществить эвакуацию Вильно».

Пора объяснить, что это за загадочная 7-я армия. Несмотря на такое громкое название, она состояла из одной еще только формирующейся дивизии – второй литовско-белорусской. Эта дивизия насчитывала в своем составе 2700 штыков и использовалась для наблюдения и прикрытия тогдашней демаркационной линии между нами и Литвой на протяжении более сотни километров. Это значит, что сам только сбор разбросанных по этой линии постов занял бы несколько дней. Громкое же название осталось после ее практической ликвидации, когда численный состав этого формирования был значительно больший. Таким образом, неясная формулировка приказа ген. Шептицкого, заранее предрекающая эвакуацию важнейшего политического центра – Вильно, по-моему, давала право командующему 1-й армией разредить свои силы на северном участке, тем более что непосредственный начальник, видимо, не проявлял особого беспокойства в отношении этого фланга. Не мог же командующий 1-й армией предполагать, что генерал Шептицкий оценивает боеспособность «7-й армии» выше, чем она была на самом деле. Я не хочу далее анализировать это решение, так как вообще стараюсь избегать, как я их называю, «стыдливых уголков истории». Отмечу только факт, необходимый для понимания операции с нашей стороны: приказ ген. Шептицкого от 5 июля после нашего тактического поражения в ходе боев 4 и 5 июля заставил нашу армию, отступающую после сражения, принять неестественную и не отвечающую обстановке группировку. Такое построение предполагало ее более сильный правый фланг, тесно связанный с левым флангом 4-й армии, в которую уже был направлен приказ об отступлении. Создавалось впечатление, что находившаяся до сих пор в безопасности 4-я армия должна опираться на свою потрепанную в боях соседку, причем опираться на ее южный фланг, усиленный за счет ослабления северного, прикрывающего западное направление на главный политический центр страны – Вильно. Этот приказ имел тяжелые последствия не только для Вильно, но и, как увидим дальше, для всего фронта. Несчастный приказ ген. Шептицкого, стягивающий к левому флангу 4-й армии большую часть сил 1-й армии, мог бы объясняться замыслом перегруппировать силы для проведения контракции. Но в этом случае приказ явно бы опоздал. Для контракции 4-й армии самое подходящее время было 4 и 5 июля, когда ее активная помощь соседней армии, ведущей тяжелые бои с превосходящими силами противника, наверняка оказала бы большое влияние на положение дел. Но тогда 4-я армия, в соответствии с окопным образом мышления, стояла в бездействии, наблюдая за схваткой на севере, и пошевелилась лишь для того, чтобы соорудить, говоря окопным языком, отсечную позицию на очередном извилистом ручейке – речке Понья. Непростительная пассивность 4-й армии проявилась и в совершенно неоправданной потере времени, т. к. она начала отступление только 7 июля. Я не хочу здесь анализировать причины такой задержки, потому что на фоне многочисленных событий, которые произошли позже, эти день-два не имели, по-моему, особого стратегического значения. Я отмечаю этот факт только для того, чтобы показать, что, если п. Тухачевский, как я указывал выше, 6-е и, по всей видимости, 7 июля просто-напросто подарил нам, совершая в пустоте свои маневры, то мы, рассуждая о контракции, а на деле придерживаясь принципа абсолютно пассивного сопротивления, не только не воспользовались этими днями, но и с лихвой вернули их п. Тухачевскому. Добавлю, что приказ об отходе 4-й армии был отправлен из Варшавы 6 июля.

Конец ознакомительного фрагмента.