Чтение онлайн

Можно понять, чего боялись палачи. Они же были совсем не дураки и прекрасно понимали не только готовность каждого сподвижника убрать любого другого, но не могли не опасаться и возмездия за все учиненные ими злодеяния. У основной же массы населения превалировал страх жертвы, реальной или потенциальной. Леденели от страха сердца людей, за которыми с железным лязгом захлопывались двери казематов НКВД. Но невольно сжимались сердца и всех свидетелей ареста, и всех слышавших, знавших о них. Уже в декабре 1930 г. Осип Мандельштам написал:

А по свидетельству многих и многих, в 1937–1938 гг., когда аресты стали особенно массовыми, нередко чуть ли не высшей степенью счастья было слышать в ночи, что сапоги сотрудников НКВД прогрохотали мимо двери твоей квартиры (комнаты).

Как сейчас, 60 лет спустя, установить, измерить распространенность и градус страха, или точнее – «Госстраха», в ту пору? Некоторые авторы утверждают, что в пароксизме страха корчилось все население страны, от мала до велика. Конечно, туча зловещего страха нависала над всей страной. Но разные люди смотрели на нее по-разному. Многие просто недопонимали, какие капли из этой тучи могут пролиться. Необходимо учитывать и возрастные особенности. Я не говорю уже о детях, с радостным изумлением открывающих окружающий их мир, независимо от господствующего в стране политического режима. Но полагаю, что и юношество, и вообще подавляющее большинство молодежи чувство страха даже в 1937–1938 гг. не испытывали. В какой-то мере могу это и лично засвидетельствовать. В эти годы я закончил 3-й, а затем и 4-й курсы исторического факультета Ленинградского государственного университета. Помнятся они, как будто это было вчера. И честно скажу, что ни я сам, ни мои однокашники никакого такого страха вроде и не испытывали. (Разумеется, при абсолютном конформизме всех в словах и поступках.) У нас были свои молодежно-студенческие тревоги и заботы. Молодое думало о молодом. Не могла не действовать и искусная пропаганда: «НКВД не ошибается», «НКВД зря не берет». Каждый эгоистически думал: «А ведь это, наверное, правда. Вот меня-то не забрали». Не имели мы понятия и о масштабе арестов и расстрелов. Тем более что, насколько я знаю, с нашего курса «взяли» лишь одного студента Тришкина (как шепотом мне рассказали, он вместе с родителями жил на КВЖД и – «сам понимаешь»). И в чем-то прав Наум Коржавин: «Как мы жили, как прыгали весело карасями на сковородке».

Совершенно по-иному чувствовали себя старшие поколения. Это бросалось в глаза любому непредвзятому наблюдателю. Английский дипломат Фицрой Маклин приехал в Москву, когда там шли разгромные процессы. Он вспоминал позднее: «Атмосфера страха в Москве была ужасающая» 104. Сохранились свидетельства о переживаниях и некоторых наших соотечественников, людей высочайшего интеллекта и дарования. Судя по воспоминаниям Ильи Эренбурга, популярнейший тогда нарком иностранных дел СССР М.М. Литвинов, начиная с 1937 г., клал на ночной столик револьвер – если позвонят ночью «дорогие гости», то уж не дожидаться последующего. По свидетельству Эдисона Денисова, Д.Д. Шостакович всю ночь рассказывал ему о себе и повторял, как рефрен: «Я всю жизнь был трусом» 105. Это – один из великих композиторов XX века. Каждую минуту ждал ареста не нуждающийся в аттестации Корней Чуковский. Он же как-то вспоминал о «наваждении страха» 106. С присущей великим поэтам лапидарностью, Марина Цветаева в рабочей тетради 1940 года записывает: «Страх. Всего» – и подчеркивает оба эти слова 107.

Сам испытывающий этот страх Ф.Ф. Раскольников писал в августе 1939 г. в «Открытом письме Сталину»: «Никто в Советском Союзе не чувствует себя в безопасности. Никто, ложась спать, не знает, удастся ли ему избежать ночного ареста. Никому нет пощады. Правый и виноватый, герой Октября и враг революции, старый большевик и беспартийный, колхозный крестьянин и полпред, народный комиссар и рабочий, интеллигент и маршал Советского Союза – все в равной степени подвержены ударам бича, все кружатся в дьявольской кровавой карусели».

При той необъяснимости широкозахватного террора никакой логикой опасаться за свою жизнь мог всякий. Широко известный в те годы писатель Борис Пильняк как-то в разговоре с французским журналистом Виктором Сержем вдруг заявил: «В этой стране нет ни одного мыслящего взрослого человека, который не задумывался бы о том, что его могут расстрелять» 108. В Рабоче-крестьянской Красной армии командиры и политработники не просто задумывались, но твердо знали, что даже в мирное время их в любой момент и по любому поводу могут, выражаясь столь знакомым со времен Гражданской войны языком, «шлепнуть». Чего там говорить о взводных, ротных и иных не очень великого звания командирах, если под реальной угрозой расстрела в любую минуту жил и служил даже сам народный комиссар обороны СССР маршал и Герой Советского Союза С.К. Тимошенко. Когда уже накануне германского вторжения на одном из заседаний Политбюро ЦК ВКП(б) Тимошенко поддержал настойчивое предложение начальника Генштаба генерала армии Г.К. Жукова привести армию в состояние боевой готовности, Сталин возмутился и заявил буквально следующее: «Это все Тимошенко делает, он настраивает всех на войну, надо бы его расстрелять, но я его знаю как хорошего вояку еще с Гражданской войны…» 109

По степени зараженности страхом предвоенный начсостав РККА можно, очевидно, распределить на три своеобразные группы. К первой группе я бы отнес примерно 13 тысяч человек начсостава, уволенных было из армии по разным причинам, а затем в последние предвоенные годы возвращенных в ее ряды. Cpeди них была какая-то частъ и побывавших под арестом, а то и в тюрьмах и исправительно-трудовых лагерях (например, Г.А. Ворожейкин, А.В. Горбатов, Л.Г. Петровский, К.К. Рокоссовский, К.П. Трубников и др. Это – наиболее известные). А сколько всего было таких лиц возвращено из-под стражи, да в строй, пока неизвестно. Одно можно сказать, что все они лично испытавшие методы работы особистов того времени и при освобождении давшие подписку «о неразглашении», молчали о своем пребывании там как рыбы, безусловно радовались, что «ушли от жестокой погони» и думали лишь о том, как бы снова не угодить в застенки НКВД. Ведь особисты и на фронте были всегда рядом с ними и уж они-то знали об этих командирах все – и что было, и чего не было. И, очевидно, в полной мере к этим командирам применимы слова Владислава Ходасевича:

Некоторые исключения (вроде Рокоссовского, Горбатова) лишь подтверждают правило.

Явно подавленным и в какой-то степени ущербным было душевное состояние и у другой довольно многочисленной группы начсостава РККА. В нее входили те командиры и начальники, которым все же удалось избежать ареста в предвоенные годы, но на которых в распоряжении особистов имелись показания других лиц, якобы изобличающие их как участников военно-фашистского заговора. Пока невозможно сказать, сколько именно таких лиц было в начсоставе Красной армии к началу войны. К настоящему времени удалось установить, что подобного рода показания имелись на таких уже тогда довольно известных в РККА командиров, как майор П.А. Ротмистров; полковники И.X. Баграмян, Р. Я. Малиновский, Е.А. Разин-Неклепов, К.К. Сверчевский; военинженер 1-го ранга М.П. Воробьев; комбриги П.И. Батов, Д.Н. Гусев, П.С. Кленов, С.А. Красовский, И.Н. Музыченко, И.Е. Петров, Ф.Я. Фалалеев, Н.М. Хлебников, И.Т. Шлемин; бритинженеры Б.Г. Вершинин, И.А. Лебедев; комдивы Н.А. Веревкин-Рахальский, Д.Т. Козлов, А.А. Коробков, И.Т. Коровников, В.Н. Курдюмов, М.Ф. Лукин, М.А. Рейтер, В.Д. Соколовский, Ф.И. Толбухин; комкоры И.Р. Апанасенко, Ф.И. Голиков, Е.И. Горячев, В.Д. Грендаль, М.Г. Ефремов, М.П. Ковалев, И.С. Конев, К.А. Мерецков, С.К. Тимошенко, М.С. Хозин; корпусной комиссар А.В. Хрулев; командармы 2-го ранга И.В. Тюленев и Г.М. Штерн; командармы 1-го ранга Г.И. Кулик и Б.М. Шапошников; маршал Советского Союза С.М. Буденный, флотоводцы И.С. Исаков, Л.М. Галлер, И.С. Юмашев…

Сейчас каждый мало-мальски грамотный человек знает, какую значительную роль в достижении нашей победы в Отечественной войне сыграли многие из перечисленных выше командиров. А тогда, накануне войны, все они находились «под колпаком». И каждый их показавшийся «неверным» шаг мог оказаться последним. Их судьба висела на волоске, еще более тонком, чем тот, на котором висел дамоклов меч.

Конечно, необходимо дополнительное исследование, чтобы сейчас, через 60 лет, установить, знали ли «подколпачные» о наличии смертельно опасных показаний против них. Известно, что Сталин испытывал своеобразное удовольствие от наблюдения за реакцией того или иного военачальника, когда он лично говорил ему: «А знаете ли вы, что на вас есть показания». Так он, например, «оглоушил» только что вернувшегося из Испании К.А. Мерецкова в начале июня 1937 г. На различного рода закрытых совещаниях начсостава в той или иной мере устно сообщалось о «вскрытии», а то и ликвидации различного рода «ответвлений военно-фашистского заговора» и их участников. Все это усиливало страх командиров самого высокого ранга за каждое даже самое обычное свое действие.

Но и у тех лиц начсостава РККА, коим повезло, «посчастливилось» избежать ареста и порочащих показаний, было немало оснований для страха. По заведенному порядку при выдвижении того или иного командира на него собирались характеристики. И вот дашь положительную характеристику на старого боевого товарища, а его завтра особисты НКВД арестуют и объявят «врагом народа». Да еще скажут, что он сам в этом признался. И сразу из НКВД летят запросы: кто давал ему характеристику, вышлите ее нам немедленно. А между строк читалось: все зависит от нас! Захотим – поверим характеристике и облегчим участь арестованного. Нет – привлечем и того, кто посмел дать положительную характеристику.

Поэтому многие начальники при составлении подобных характеристик старались зафиксировать малейшую червоточинку у того или иного командира. И нередко такая характеристика превращалась в своеобразный донос. В политхарактеристике от 3 июня 1938 г. на командира 46 сд комбрига Коломиец говорилось, что он «в работе проявляет чрезмерную осторожность, боится, как бы не обвинили во вредительстве. Проявляет чрезмерную самомнительность, ему кажется, что к нему придираются, ему не доверяют». Подписавший эту политхарактеристику военком дивизии полковой комиссар Гревенцов тут же пишет, что «Коломиец как коммунист и как командир больших сомнений пока не вызывает» (а «небольшие», значит, есть? – О. С.), но что касается его жены Алисы (в РККА с 1919 г., медсестра, член ВКП(б), но – немка(!)), то «по всем объективным признакам она вызывает сомнение, но данными пока никакими не располагаем» 110.

При малейшем пятнышке на мундире того или иного подчиненного его начальники стремятся избавиться от такого сослуживца. Служил в Генштабе капитан П.А. Якубович. Рождения 1902 г., в РККА – с 1921 г. В этом же году 19-летним в партию вступил. Стал помощником начальника 1-го отделения 3-го отдела ГШ РККА. Но вот 27 апреля 1938 г. военком Генштаба бригадный комиссар И.В. Рогов настаивает на отчислении капитана Якубовича из Генерального штаба. Мотивы? Самые характерные, можно сказать, типичные для того времени: «Брат Якубовича, бывший преподаватель Военно-политической школы им. Энгельса арестован. – Якубовичу поставлено на вид за несвоевременную информацию парторганизации об исключении брата из членов ВКП(б)». Кроме того, военком ГШ посчитал криминалом и то обстоятельство, что в личной беседе Якубович сказал: «Мне бы хотелось, чтобы брата выпустили» 111. Оказывается, и желать этого нельзя – «органы не ошибаются!».