Чтение онлайн

Советское правительство само знало об этой угрозе. Сразу после падения Франции, советская разведка и дипломатические источники стали сообщать о многочисленных свидетельствах обширных военных приготовлений на востоке. Осенью 1940 года советское правительство насчитало на восточных границах Германии девяносто четыре пехотных и бронетанковых дивизии, хотя еще весной их было всего несколько. И из этого не делалось никакого секрета: даже Уильям Л. Ширер, американский журналист в Берлине, знал об этих приготовлениях, хотя не подозревал их размаха. 42

Кто теперь должен был выступать в роли Кассандры? Молотов, похоже, не понимал всей иронии ситуации. Черчилль говорил Майскому, что теперь две нации должны забыть о прошлом и думать только о настоящем и будущем. Но Молотову для оправдания нынешней советской политики больше нравилось вспоминать о былом англо-французском двуличии. Забывал он при этом, или предпочитал забывать, о другом — о том, сколько раз еще давным-давно предупреждал Литвинов о неизбежности войны. И цена за эту забывчивость оказалась несказанно высока, настолько высока, что это могло беспокоить даже хладнокровного Молотова. Память умирает трудно: и даже в 1942 году Молотов и Литвинов, тогда советский посол в Вашингтоне, не могли забыть друг другу советского отказа от коллективной безопасности. 43 И хотя Молотов соглашался в Лондоне со Стрэнгом, что «мы несем за это равную ответственность» в 1939 году, он никогда не признался бы в этом Литвинову. Только не в этом, и только не ему.

В этой истории нет выдуманных лиц, есть просто конкретные люди, которые могли видеть дальше нежели остальные и обладали несколько большим мужеством. Здесь не описываются какие-то отъявленные негодяи, нет места и особенным героям; имена этих людей почти неизвестны сейчас, но, смею сказать, все же есть причины признать их заслуги. Литвинов, о котором мало говорится в конце этого рассказа, был возможно самым бесстрашным из них, отваживаясь, почти без надежды на успех, сражаться за коллективную безопасность даже в невыносимой атмосфере всеобщей подозрительности, подвергая себя смертельному риску. Он был самым авторитетным из проводников советской политики на Западе, но даже к его усилиям французское и британское правительства относились с презрением и насмешкой, что не добавляло ему авторитета и в Москве. Литвинов смотрел на Гитлера и нацистскую Германию ясным взглядом и не стеснялся применять оккамовский принцип — не стоит все слишком усложнять там, где и так все ясно. Но для англо-французов Литвинов был прежде всего красным буревестником, и о нацистской опасности он трубил лишь для того, чтобы скрыть опасность более серьезную — коммунистическую. Литвинов страдал, видя, что его политику отвергают на Западе и одновременно наблюдая, как на его глазах исчезают в застенках друзья и соратники. Он оставался на своем посту — а какой у него еще был выбор? — до самой своей отставки в 1939 году. Читатель, может, все-таки заметил, что его тень мелькнула еще раз, когда британское и советское правительства попытались справиться с грозной опасностью уже во время войны. Еще был Майский, который очень не правился британскому Форин офису за то, что сумел завести среди влиятельных людей Британии целый круг знакомств, который несмотря ни на что, порой не совсем честными, а временами и опасными методами, продолжал бороться за англо-советское сближение. В отличие от Молотова и Сталина, Майский, похоже, никогда не забывал антинацистских заветов Литвинова. В мае 1942 года Иден даже похвалил Майского за его роль в наведении мостов между Британией и Советским Союзом. 44 Министр, может быть, сам не подозревал, насколько он был прав.

Ванситтарту не нужно было поучений Майского или Литвинова, чтобы самому раньше других разглядеть нацистскую угрозу миру. Как и Литвинов, Ванситтарт не получил наград за свою дальновидность; его убрали с дороги в 1938 году за слишком красноречивую настойчивость в указывании слабых мест британской внешней политики. Он тоже мало фигурирует в конце этой истории, возвращаясь лишь иногда, чтобы напомнить о британских провалах 30-х годов и указать на опасность позиции, занятой советским руководством после августа 1939 года. Батлер и Криппс также не в последних рядах боролись за преодоление кровожадной, питаемой лишь идеологией, враждебностью Форин офиса к сближению с Советским Союзом. Взгляды Батлера в особенности были вовсе не так однолинейны, как представляют себе некоторые историки.

Важной причиной Второй мировой войны был антикоммунизм предвоенных лет. Конечно не он один; другими причинами были несогласие Германии с Версальским договором, англо-французские разногласия и слабость, депрессия 30-х годов. Но в основе провала англо-франко-советской кооперации против нацизма лежал антикоммунизм. Связь война — революция была доминантой высказанных и оставленных про себя умозаключений англо-французских политиков в отношении Советского Союза в годы между мировыми войнами. Нельзя сказать, что эта доминанта не встречала сопротивления; наоборот, читатель слышал голоса Эррио, Манделя, Черчилля, Ванситтарта, Коллье и других. Но в решающие моменты верх брал антикоммунизм: в 1934—1935 гг. когда на место убитого Барту пришел Лаваль и выхолостил франко-советский пакт; в 1936 году, когда Иден блокировал намечавшееся англо-советское сближение; и, наконец, в 1939 году, когда Чемберлен саботировал альянс с Советами, а Даладье и Бонне — верные Лондону и собственному антикоммунизму — пошли у него на поводу. Когда Чемберлен говорил, что не верит в советскую военную мощь или в опасность нацистско-советского сближения, это делалось с целью избегнуть, по его мнению, риска делать уступки Советскому Союзу. 45 Мы можем действовать без Советского Союза, говорил Чемберлен, хотя в моменты наибольшей опасности многое доказывало обратное. Черчилль и Ллойд Джордж, например, с насмешкой отвергали такие аргументы.

Не в меньшей степени, чем страх перед мощью нацизма, умиротворителями руководили опасения победить фашизм. Эта победа не могла быть достигнута без альянса с Советами, без возрастания советского престижа, без риска распространения коммунизма по Европе. Многие могут сказать: так в итоге и получилось, опасения Чемберлена оправдались. Это не совсем верно. Сам сценарий идеологов 30-х годов и то, что из него получилось после 45-го, были результатом провала политики коллективной безопасности и последовавшим за этим нацистско-советским пактом о ненападении. По тому сценарию, которому не суждено было разыграться, победоносные французские и польские армии, в союзе, конечно, с британскими, американскими и советскими силами, могли бы блокировать — особая роль здесь отводилась Польше — нежелательную коммунистическую экспансию в Европу. Советский престиж от этого бы только вырос, и советский коммунизм не заполнил бы тот политический вакуум, который неизбежно создало бы падение поляков и французов.

Советское правительство должно было бы больше заботиться о себе. Нельзя сказать, что именно чудовищные и кровавые чистки 30-х годов стали причиной охлаждения англо-советских и франко-советских отношений; чистки начались, когда отношения уже охладели. Но они были прекрасным оправданием всех действий антикоммунистов, которые препятствовали улучшению отношений с Советским Союзом. Сначала сталинские репрессии были направлены против «старых большевиков», а их судьба никого во Франции и Англии, за редкими исключениями, не беспокоила. Репрессии против командного состава Красной армии были совсем другим делом. Они послужили прекрасным топливом для антикоммунистических костров, потому что позволяли говорить об ослаблении — да и на самом деле ослабляли советскую военную мощь в критический момент преддверия войны. Но несмотря на все это во время мюнхенского кризиса Красной армии все же удалось провести впечатляющую мобилизацию на западных границах СССР. В зачет Красной армии пошли и действия против японцев на дальневосточной границе в 1938—1939 гг., хотя французские и британские политики старались уделять этому как можно меньше внимания. В той долгой войне, которая предусматривалась англо-французскими военными планировщиками, даже ослабленная Красная армия могла сыграть ключевую роль.

Непосредственно к нацистско-советскому пакту о ненападении привели мюнхенский кризис и провал англо-франко-советских переговоров в 1939 году. Многие западные историки отстаивают противоположную точку зрения — именно пакт о ненападении обусловил провал трехсторонних переговоров об антинацистском альянсе; Гитлер и Сталин сговорились, потому что на самом деле между нацизмом и коммунизмом не было никакой, или была очень небольшая разница. Такие взгляды циркулируют со времен холодной войны, которая последовала за 1945 годом. Эта идеология холодной войны и вызвана именно желанием скрыть вину и ответственность англо-французов за приближение войны в 1939 году. Именно это побуждает некоторых современных историков смотреть сквозь пальцы на влияние антикоммунизма в течение предвоенных лет, на ту деструктивную роль, которую он играл во внешней политике Франции и Британии. А ведь именно антикоммунизм побуждал Запад все время идти на компромисс с нацистами и в итоге жертвовать своей безопасностью.

Никто не собирается преуменьшать советской ответственности за то, что произошло между августом 39-го и июнем 41-го. Литвиновские предупреждения англичанам и французам вполне подошли бы и для советского руководства. Требовались именно дальновидность и мужество Литвинова, чтобы не пропускать мимо ушей в 1939 году и после предложения англичан, да еще передавать их Сталину. У Молотова для такой роли уже не хватало ни свободы мышления, ни изворотливости; он был человек другого сорта — в нем десятилетиями вырабатывалась привычка не оставлять за спиной ничего нерешенного и никому не доверять. И вообще все события 1939 и 1940 годов начались не с пустого места, как часто припоминали потом сами участники этой драмы: все это было частью еще той холодной войны, которую развязал Запад против советской России, как только к власти в 1917 году пришли большевики.

Финская война тоже всколыхнула волну антикоммунизма в Британии, и, особенно, во Франции, где компартия и так уже была запрещена и многие ее члены арестованы. Конец финской войны в марте, совпавший с апрельским наступлением немцев на западе несколько остудил эту горячку. Советское руководство пока избежало печальных последствий, которые вполне ощутили на себе участники этой окончательно запутавшейся авантюры: тяжелых военных потерь, падения престижа, ухудшения отношений со всеми, с кем только можно. Британское правительство — а в конце концов даже и французское — опять пришли к реалистической политике в отношении Советского Союза. Но теперь британские предложения не волновали советское руководство. Сталин уже сделал свою ставку на пакт с нацистами и был вынужден стоять на этом, чтобы не спровоцировать войну, к которой Советский Союз был не готов. Если воспоминания Молотова правдивы, то советское руководство было готово оттягивать начало войны столько, сколько это будет возможным. Тут имел значение каждый месяц.

В конце концов ни Советы, ни англо-французы не вправе упрекать один другого за то, что каждый по-своему пытался умиротворить Германию, или за враждебное отношение друг к другу. Британцы и французы опасались распространения коммунизма или сговора коммунистов с нацистами; Советский Союз — создания капиталистического военного блока против себя, к которому могла примкнуть и Германия. Каждая сторона видела в политике другой кричащие противоречия, и имела веские причины не доверять. После августа 1939-го роль Франции в событиях все уменьшалась, сначала из-за развернувшейся в стране антикоммунистической кампании, потом — из-за разгрома в июне 1940 года. Британцы продолжали обхаживать Москву, но без успеха. И, наконец, каждому пришлось доказывать свою способность на выживание — британцам в 1940 году, а Советскому Союзу в 1941.