Чтение онлайн

Переулок закончился тупиком. Уинстон остановился на несколько секунд в растерянности, не зная, что делать, а потом повернулся и направился в обратную сторону, и тут до него дошло, что девушка прошла мимо всего лишь три минуты назад и что таким темпом он скоро поравняется с ней.

Он мог последовать за ней до какого-нибудь укромного местечка, а там размозжить голову камнем из мостовой. Стекляшка в его кармане также казалась достаточно увесистой для такого дела. Однако он с ходу отверг эту идею, потому что любая мысль о физическом усилии стала для него непереносимой. Он не мог бежать, не мог ударить… и потом, девица эта была достаточно крепка с виду. Она будет сопротивляться. Уинстон даже подумал, что можно прошмыгнуть в Общественный центр и просидеть там до самого закрытия, таким образом обеспечив себе хотя бы частичное алиби на вечер. Но и это было уже невозможно. Смертельная апатия овладела им. Он хотел одного: как можно быстрей попасть домой, сесть и успокоиться.

Уинстон вернулся домой уже после двадцати двух. Свет в доме отключали главным рубильником в двадцать три тридцать. Зайдя в кухню, он выпил чайную чашку джина «Победа». Затем направился в альков к своему столику, сел и достал дневник из ящика. Но не стал сразу же открывать его. В телескане медный женский голос трубил патриотическую песню. Он сидел, уставившись на мраморную обложку книжицы, безуспешно пытаясь изгнать этот голос и его песню из своего сознания.

Они всегда приходят за тобой ночью… всегда. Лучше всего покончить с собой, пока тебя не арестовали. Вне сомнения, некоторые люди так и поступали. Многие случаи исчезновения на деле объяснялись самоубийствами. Однако требовалась отчаянная отвага, чтобы решиться убить себя в мире, где огнестрельное оружие или любой быстрый и надежный яд достать было практически невозможно. Уинстон с некоторым удивлением подумал о биологической бесполезности боли и страха, о предательстве человеческого тела, становящегося инертным именно в тот самый момент, когда нужно особое усилие. Он мог бы упокоить темноволосую девушку только в том случае, если бы действовал достаточно быстро, однако именно по причине чрезвычайности подобной опасности он утратил способность к действию. Ему вдруг пришло в голову, что в мгновения кризиса ты всегда борешься не с внешним врагом, но со своим телом. Даже сейчас, несмотря на воздействие джина, тупая боль в животе делала последовательное мышление невозможным. И так случалось, по его мнению, во всех внешне героических или трагических ситуациях. На поле боя, в пыточном застенке, на борту тонущего корабля дело, за которое ты борешься, уходит в забвение, а тело начинает возрастать и возрастать, пока не заполнит собой вселенную, и даже если ты парализован страхом или орал от боли, жизнь есть не что иное, как сиюминутная борьба с голодом, холодом, бессонницей, болью в желудке или в зубе.

Уинстон открыл дневник. Ему нужно было что-нибудь записать. Женщина в телескане завела новую песню. Голос ее проникал в мозг, резал его, как осколки стекла. Он попытался подумать об О’Брайене, ради которого или для которого писал этот дневник, однако вместо этого стал думать о том, что произойдет с ним, если сотрудники органов Госмысленадзора заберут его с собой. Хорошо, если они убьют тебя сразу после ареста. Смерти следовало ожидать заранее. Однако перед смертью (о подобных вещах никто не говорил, хотя все знали о них) следовало пройти процедуру признания, включавшую корчи на полу, мольбы о пощаде, треск ломаемых костей, выбитые зубы, окровавленные клочья волос.

Зачем нужна она, если конец все равно одинаков? Разве трудно вырезать из твоей жизни несколько дней или недель? Никто еще не избежал разоблачения, и все покаялись в своих преступлениях. Ибо если в твой разум проникло мыслепреступление, можно было не сомневаться в том, что в некий день и час ты будешь мертв. Зачем тогда нужен весь этот ничего на свете не меняющий ужас, ожидающий тебя в будущем?

С чуть большим успехом, чем прежде, он попробовал вызвать из памяти образ О’Брайена. «Мы встретимся там, где не будет тьмы», – сказал О’Брайен. Теперь Уинстон знал, что означают эти слова, или ему, во всяком случае, так казалось. Местом, в котором нет никакой тьмы, было воображаемое будущее, которое никому не дано увидеть, но можно мистическим образом разделить с другим человеком. Голос с телескана так досаждал слуху, что Уинстон просто не смог додумать эту мысль. Он вставил в рот сигарету. Половина табака тут же просыпалась на язык… горькая пыль, от которой невозможно было отплеваться. Лик Большого Брата всплыл из глубин памяти, вытеснив лицо О’Брайена. Как и несколько дней назад, Уинстон выудил из кармана монетку и посмотрел на нее. Лик взирал на него – суровый, спокойный, покровительственный… но какого рода улыбка пряталась за темными усами Большого Брата?

И свинцовой тяжестью явились ему знакомые слова:

ВОЙНА – ЭТО МИР

СВОБОДА – ЭТО РАБСТВО

НЕЗНАНИЕ – ЭТО СИЛА

Часть вторая

Глава 1

Это произошло в начале дня, когда Уинстон оставил свою ячейку, чтобы посетить уборную. С противоположной стороны длинного, ярко освещенного коридора к нему приближалась одинокая фигура той самой темноволосой девушки. Четыре дня прошло с того момента, когда он столкнулся с ней нос к носу возле лавки старьевщика.

Когда она подошла ближе, стало видно, что правая рука ее находится в лубке, который издали было сложно заметить, так как повязка сделана под цвет ее комбинезона. Наверное, сломала руку, раскручивая один из тех огромных калейдоскопов, в которых «обтачивались» сюжеты романов, – нередкая травма в Литературном департаменте.

Когда их разделяло всего метра четыре, девушка споткнулась и упала буквально плашмя. Громкий крик боли сорвался с ее губ. Должно быть, упала на поврежденную руку. Уинстон замер как вкопанный. Девушка поднялась на колени. Лицо ее побледнело и пожелтело, и на нем еще более чем обычно выделялись яркие губы. Она смотрела на него в упор, и в глазах читалась мольба, более похожая на страх, чем на боль.

Неожиданное чувство шевельнулось в сердце Уинстона. Перед ним находился враг, пытающийся убить его, и одновременно – страдающий от боли человек, возможно, с переломом. Однако он инстинктивным движением уже устремился на помощь к ней. Когда она падала на забинтованную руку, он буквально ощутил боль в своем собственном теле.

– Тебе больно? – спросил он.

– Ничего страшного. Это рука. Через минуту все пройдет.

Она говорила так, будто трепетала всем сердцем. И заметно побледнела.

– Ты ничего себе не сломала?

– Нет, все в порядке. Поболит немного и пройдет, вот и все.

Она протянула ему незабинтованную руку, и Уинстон помог ей подняться. Краски постепенно начали возвращаться на лицо девушки, ей явно стало легче.

– Все в порядке, – коротко повторила она. – Просто немного ушибла запястье. Спасибо тебе, товарищ!

И с этими словами она направилась в ту сторону, куда шла, таким бодрым шагом, как будто ничего не случилось. Весь инцидент занял не более чем полминуты. Контролировать выражение своего лица давно стало инстинктом, и потом, во время разговора они как раз находились напротив телескана, тем не менее ему было очень трудно сохранить нейтральное выражение, потому что за те две-три секунды, пока он помогал ей встать, девушка сумела что-то вложить в его руку. В том, что она сделала это намеренно, сомневаться не приходилось. Какой-то небольшой и плоский предмет. Входя в дверь уборной, он опустил предмет в карман и ощупал его кончиками пальцев. Это был сложенный квадратиком листок бумаги.

Стоя возле писсуара, он сумел чуть развернуть его пальцами. Очевидно, это была записка. Какое-то мгновение ему хотелось зайти в одну из кабинок и немедленно прочитать ее. Впрочем, подобный поступок стал бы проявлением чистейшего безумия – не было другого такого места, за которым телесканы не следили бы безо всякого перерыва.

Вернувшись в свою ячейку, Уинстон сел, неприметным жестом присоединил бумажку к лежавшим на его столе бумагам, надел очки и подвинул к себе речепринт. «Пять минут, – сказал он себе, – как минимум пять минут!» Сердце с пугающей громкостью грохотало в груди. К счастью, он был занят вполне рутинной работой: исправлением длинного списка чисел, не требующего особого внимания.

Что бы ни содержалось в записке, она должна была нести в себе какой-то политический смысл. Пока что он мог представить себе две возможности. Первая, наиболее вероятная, состояла в том, что девица эта, как он считал и чего опасался, была агентом органов Госмысленадзора. Правда, трудно было представить причину, заставлявшую упомянутые органы передавать свои послания подобным образом, но, возможно, у них имелись на то особые причины. Записка могла оказаться угрозой, повесткой, приказанием совершить самоубийство, любого рода ловушкой. Однако существовала и другая – безумная – возможность, казавшаяся все более реальной, пока он тщетно старался подавить ее. Она заключалась в том, что записка не имела никакого отношения к органам, но исходила от какой-то подпольной организации. Что, если Братство все-таки существует? Что, если эта девушка состоит в нем?

Конечно, саму идею следовало назвать абсурдной, однако мысль эта возникла в голове в тот самый момент, когда Уинстон ощутил прикосновение бумажного квадратика к собственной коже. И только пару минут спустя в голову его пришло другое, куда более вероятное объяснение. И даже сейчас, хотя разум твердил о том, что записка предвещает смерть… он не хотел верить гласу рассудка, покорялся безумной надежде, и сердце его грохотало, и он едва мог говорить спокойным голосом, диктуя цифры в речепринт.