Чтение онлайн

Скатав завершенную работу в рулон, Уинстон отправил ее по пневматической почте. Восемь минут прошло как не бывало. Поправив очки, он со вздохом подвинул к себе очередную партию бумаг, на верху которой лежала та самая записка. Он расправил ее. Крупными буквами, еще не установившимся почерком было написано:

Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ.

Он на несколько секунд пришел в такое изумление, что даже не попытался переправить компрометирующую записку в дыру забвения. Уинстон прекрасно понимал, как опасно ее оставлять, но не смог противостоять искушению перечитать еще раз – просто чтобы убедиться, что эти слова ему не примерещились.

В оставшиеся утренние часы ему было чрезвычайно трудно работать. Скрывать свое волнение от телескана было куда сложнее, чем сосредоточиться на пустяковых заданиях. Уинстону казалось, что в животе зажегся огонь. Ланч в душной, людной, шумной столовке оказался пыткой. Он надеялся побыть этот час в одиночестве, однако какое-то несчастье привело к нему кретина Парсонса – тот плюхнулся к нему за столик (запах его пота перебивал даже сомнительный аромат не менее сомнительного жаркого) и весь обеденный перерыв увлеченно обсуждал приготовления к очередной Неделе Ненависти.

Особый энтузиазм у него вызывала двухметровая голова Большого Брата, вылепленная из папье-маше отрядом Разведчиков, в котором подвизалась его дочь. Уинстона раздражало, что из-за шума он едва слышал тупые речи Парсонса, – ему то и дело приходилось переспрашивать, чтобы расслышать очередные дурацкие высказывания. И только раз ему удалось увидеть девушку, сидевшую за столиком в дальнем конце комнаты с двумя другими девицами. Она как будто бы не заметила его, и он не стал снова смотреть в ее сторону.

После обеда стало полегче. Едва он сел за свой стол, прибыло деликатное и трудное задание, на которое могло уйти несколько часов; оно требовало полной концентрации. Необходимо было сфальсифицировать несколько производственных отчетов, чтобы дискредитировать видного члена Внутренней Партии, ныне находившегося под подозрением. В подобных вопросах Уинстон считал себя мастером, и более чем на два часа удалось выбросить девушку из головы. А потом лицо ее властно вторглось в память, и его охватило свирепое и неутолимое желание побыть одному. Пока он не сумеет остаться в одиночестве, обдумать новое развитие ситуации не представлялось возможным.

Вечером Уинстон обязан был присутствовать в Общественном центре. С аппетитом употребив в столовке очередную безвкусную трапезу, он поспешил в Центр, поучаствовал в напыщенной дури «дискуссионной группы», сыграл две партии в настольный теннис, проглотил несколько рюмок джина и полчаса сосредоточенно внимал лекции на тему «Ангсоц и его влияние на шахматы». Душа его извивалась от скуки, однако на сей раз он не собирался пропускать вечер в Центре. Слова Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ пробудили в нем желание остаться в живых, и рисковать по пустякам вдруг стало казаться глупым. И только в двадцать три часа, дома, в постели и в темноте, избавлявшей от назойливого внимания телескана, хотя бы пока ты сам сохранял молчание, он сумел приступить к упорядоченным размышлениям.

Теперь перед Уинстоном стояла проблема практического плана: следовало понять, каким образом следует связаться с девушкой и назначить ей свидание. Он более не допускал мысли о том, что она может оказаться частью подстраиваемой ему ловушки. Не сомневался, что это не так, – из-за того очевидного волнения, которое она испытывала, передавая записку. Очевидно, девушка была вне себя от страха. Мысль о том, что ее авансами можно пренебречь, даже не приходила в голову. Всего только пять ночей назад он намеревался размозжить ее череп камнем из мостовой, но теперь это не имело никакого значения. Он представлял себе ее юное нагое тело, каким видел его во сне. Он представлял ее себе дурой, такой же, как все они: полной лжи и ненависти и с чреслами, набитыми льдом. Потом его даже залихорадило от мысли, что он может ее потерять, что это белое молодое тело может ускользнуть от него! И более всего прочего он боялся, что она может передумать, если он не сумеет связаться с ней достаточно быстро. Однако чисто технически организовать подобную встречу очень сложно. Как сделать ход на шахматной доске, когда тебе уже поставили мат. Куда ни повернись, перед тобой всюду окажется телескан.

На самом деле все возможные способы вступить с ней в контакт промелькнули в голове Уинстона за пять минут после прочтения записки; но теперь, когда появилось время подумать, он перебирал их один за другим, словно выкладывая на столе, как рядок инструментов.

Очевидно, что пересечься с ней так, как это произошло сегодня утром, невозможно. Если бы она работала в Архивном департаменте, свидание можно было бы устроить сравнительно просто, но Уинстон лишь смутно мог представить себе, где именно в здании министерства находился Литературный департамент, и никаких веских причин для его посещения у него не было. Если бы он знал, где она живет, во сколько заканчивает работу, то смог бы встречать ее где-нибудь по пути домой; но пытаться провожать ее домой было небезопасно, так как подразумевало праздное шатание около министерства, что не могло остаться незамеченным. О том, чтобы послать письмо по почте, не стоило даже думать. Согласно общеизвестному порядку, все письма вскрывались при пересылке. На самом деле их писали очень немногие. Для сообщений существовали отпечатанные почтовые карточки с длинным перечнем допустимых фраз, ненужные из него вычеркивались. В любом случае он не знал ни имени девушки, ни ее адреса. Наконец Уинстон решил, что самое безопасное место для новой встречи – это столовая министерства. Если он сумеет сесть рядом с ней где-нибудь, подальше от телесканов, посреди непрекращающегося жужжания голосов со всех сторон… что ж, если им удастся провести так хотя бы тридцать секунд, тогда, возможно, они сумеют обменяться несколькими словами.

На следующей неделе жизнь превратилась в сущий кошмар. В первый день девушка появилась в столовой, уже когда он уходил по звонку. Возможно, ее перевели в более позднюю смену. На другой день пришла вовремя, но в компании трех девиц, усевшихся прямо под телесканом. Потом три жутких дня кряду не появлялась в столовой вообще. Разум и тело Уинстона, казалось, поразила непереносимая чувствительность, превращавшая в муку каждое движение, каждый контакт, каждое произнесенное или услышанное слово. Даже во сне он не мог полностью избавиться от нее. В эти дни Уинстон не прикасался к дневнику и находил облегчение только в работе, когда ему подчас удавалось забыться минут на десять. Он не имел никакого представления о том, что могло с ней случиться. Спрашивать было не у кого. Ее могли испарить, она могла наложить на себя руки, ее могли откомандировать на противоположный край Океании… но худшие перспективы сулила самая простая и наиболее вероятная причина: возможно, она просто передумала и решила избегать его.

На четвертый день девушка все-таки появилась. Руку ее освободили от лубка; запястье охватывала полоска лейкопластыря. Увидев ее, он испытал такое облегчение, что позволил себе несколько секунд глядеть на нее. Назавтра ему почти удалось заговорить с ней.

Когда Уинстон вошел в столовую, она уже сидела за столиком – далеко от стены и в полном одиночестве. Обеденный перерыв только начинался, и народа в столовой было немного. Очередь продвигалась вперед. Наконец Уинстон оказался почти у прилавка, но тут его задержали на пару минут, потому что кто-то впереди жаловался на то, что ему недодали таблетку сахарина. Но девушка все еще сидела в одиночестве, когда, взяв в руки поднос, Уинстон направился в ее сторону, делая вид, что идет вовсе не к ней, – глаза его как бы искали место где-то за ее спиной. До ее столика оставалось метра три, еще пара секунд – и цель достигнута. Но тут голос за спиной внезапно окликнул:

– Смит!

Уинстон постарался не расслышать зов.

– Смит! – повторил голос уже громче. Сопротивление бесполезно, пришлось повернуться.

Едва знакомый ему Уилшер, молодой блондин, ухмыляясь во всю дурацкую физиономию, приглашал его за свой столик. Отказаться было небезопасно. Раз его назвали по имени, он не мог усесться за соседний столик возле незнакомой девушки. Это было бы слишком заметно. И он сел с дружелюбной улыбкой. Глупая белобрысая физиономия просияла ему в ответ. Уинстон буквально физически ощутил, как всаживает кирку в самую ее середину.

Через несколько минут все места за столиком девушки оказались заняты.

Однако она не могла не заметить, что он направлялся к ней, не могла не понять этот намек. На следующий день он постарался прийти еще раньше. Она, конечно же, оказалась на том же самом месте и снова одна. Прямо перед ним в очереди стоял невысокий, суетливый, похожий на жучка мужчина, на плоском лице которого шныряли во все стороны крошечные подозрительные глазенки. Отходя с подносом от прилавка, Уинстон увидел, что этот тип прямиком направляется к столу девушки. Надежда вновь оставила его. Свободное место было и за следующим столиком, но что-то во внешности коротышки подсказывало Уинстону, что тот отнесется с максимальным вниманием к собственному удобству и предпочтет менее занятый. С оледеневшим сердцем Уинстон последовал за ним. Ничего не получится, если только ему не удастся остаться с девушкой с глазу на глаз. И в этот момент раздался оглушительный грохот. Коротышка оказался на четвереньках, поднос отлетел в сторону, две струйки – кофе и суп – растекались по полу. Поднявшись на ноги, он бросил злобный взгляд на Уинстона, явно подозревая, что тот поставил ему подножку. Однако скандала не последовало. И через пять секунд, под грохот сердца Уинстон уже сидел за ее столом.