Чтение онлайн

– Вы боитесь, – проговорил О’Брайен, изучая его лицо, – того, что через мгновение в вашем теле что-то лопнет. Ваш личный страх заключается в том, что это будет позвоночник. Вам ярко представляется, как он хрустит и ломается, как из него вытекает спинномозговая жидкость. Таковы ваши мысли, Уинстон?

Он не ответил. О’Брайен повернул в обратную сторону рукоятку прибора. Волна боли схлынула так же быстро, как и пришла.

– Я дал вам сорок единиц, – сказал О’Брайен. – Если посмотреть, можно увидеть, что на этом циферблате сотня делений. Не будет ли вам угодно во время всего нашего разговора помнить, что я в любой момент могу причинить вам боль той силы, которую сочту необходимой? Если вы будете лгать мне, или попытаетесь любым образом увиливать от ответа, или просто проявите недостойный себя уровень интеллекта, то немедленно взвоете от боли. Понятно?

– Да, – ответил Уинстон.

О ’Брайен чуть смягчился, задумчиво поправил очки и даже пару раз прошелся на два-три шага в обе стороны. Заговорил он уже спокойным, полным терпения голосом. Так мог бы говорить врач, учитель, даже священник, стремящийся объяснить, убедить, но не наказывать.

– Я занимаюсь вами, Уинстон, потому что вы стоите этого, – проговорил он. – Вам прекрасно известно, в чем с вами дело. Вы знали это уже не один год, но все равно сопротивлялись всякому знанию. Вы пребываете в умственном расстройстве, вы страдаете от нарушений памяти. Вы не способны вспомнить подлинные события и убеждаете себя в том, что помните другие, которых никогда не было. К счастью, это излечимо. Самостоятельно вам никогда не удалось бы вылечиться, потому что вы не хотите этого. Вам требовалось сделать всего лишь небольшое усилие воли, но оказалось, что вы не готовы к этому. Не сомневаюсь в том, что даже сейчас вы цепляетесь за свою болезнь, предпочитая считать ее добродетелью. Давайте произведем небольшой опыт. С какой державой Океания воюет в данный момент?

– Когда меня арестовали, Океания воевала с Востазией.

– С Востазией. Хорошо. И Океания всегда воевала с Востазией, разве не так?

Уинстон затаил дыхание, открыл было рот для того, чтобы заговорить, но передумал. Он не мог отвести глаз от циферблата.

– Прошу вас, говорите правду, Уинстон. СВОЮ правду. Рассказывайте мне то, что, по вашему мнению, помните.

– Я помню то, что за неделю до моего ареста мы не находились в войне с Востазией. Мы были в союзе с ней. Война была с Евразией. Она продлилась четыре года. А до того…

О’Брайен остановил его движением руки.

– Еще один пример. Несколько лет назад вы пребывали в очень серьезном заблуждении. Вы верили в то, что трое мужчин, трое бывших членов Партии, а именно Джонс, Аронсон и Резерфорд, казненные впоследствии за измену и саботаж, после того как дали на сей счет полнейшие и исчерпывающие признания, не были виновны в тех преступлениях, за которые их судили. Вы утверждали, что видели собственными глазами неоспоримое документальное свидетельство, доказывающее, что показания их были сфальсифицированы. Существовала некая фотография, на основе которой у вас создалась эта галлюцинация. Вы верили в то, что действительно держали ее в руках. Она выглядела примерно вот так.

Между пальцами О’Брайена появилась продолговатая газетная вырезка. В поле зрения Уинстона она оставалась секунд пять, и сомневаться в том, кого она изображает, не приходилось: это была ТА САМАЯ фотография… другой экземпляр снимка, свидетельствовавшего о том, что Джонс, Аронсон и Резерфорд находились в Нью-Йорке на партийном мероприятии, – снимка, который попал в его руки одиннадцать лет назад и немедленно был уничтожен. Снимок этот находился перед его глазами всего лишь мгновение, и только. Однако он видел его и не сомневался в этом! Уинстон предпринял отчаянную попытку высвободить хотя бы верхнюю часть тела, однако не смог сдвинуться даже на сантиметр. На какое-то мгновение он даже забыл о циферблате, так хотелось ему снова рассмотреть эту фотографию и подержать ее в руках.

– Так она существует! – вскричал он.

– Нет, – возразил О’Брайен.

Пройдя по комнате, он подошел к противоположной стене, где находились врата забвения, и поднял решетку. Незримый поток теплого воздуха унес листок в печь, где бумага вспыхнула и исчезла.

О’Брайен отвернулся от стены.

– Пепел, – заявил он, – не поддающийся восстановлению. Пепел. Пыль. Снимок не существует. И никогда не существовал.

– Но он существовал! И существует! Существует в памяти. Я помню его. И вы помните.

– Нет, не помню, – возразил О’Брайен.

Сердце Уинстона дрогнуло. Таково двоемыслие. Он ощущал гибельную беспомощность. Если бы он был уверен в том, что О’Брайен лжет, возражение это не имело бы никакого значения. Однако вполне возможно, что О’Брайен действительно совершенно забыл о существовании этой фотографии, а раз так, он забудет и о том, что отрицал ее существование, и забыл о том, что забывал ее. Как вообще можно верить в то, что это просто трюк? Возможно, в мозгу в таком случае происходит какой-то лунатический сдвиг… мысль эта обескуражила его.

О’Брайен задумчиво смотрел на него. Более, чем когда-либо, он был похож на школьного учителя, мучающегося с заблудшим, но и многообещающим учеником.

– Существует партийный лозунг, касающийся контроля над прошлым. Повторите его, будьте добры, – сказал он.

– Тот, кто контролирует прошлое, контролирует будущее; тот, кто контролирует настоящее, контролирует прошлое, – послушно повторил Уинстон.

– Тот, кто контролирует настоящее, контролирует прошлое, – проговорил О’Брайен, неторопливо кивая головой в знак одобрения. – Значит, вы, Уинстон, считаете, что прошлое действительно существует?

И снова ощущение собственной беспомощности охватило Уинстона. Глаза его обратились к циферблату. Он не только не знал, какой ответ, да или нет, избавит его от боли… он не знал, какой ответ считает правильным.

О’Брайен чуть улыбнулся.

– Вы не знакомы с метафизикой, Уинстон. До этого самого мгновения вы не задумывались о том, что такое бытие. Я поставлю вопрос более точно. Скажите мне, существует ли прошлое конкретно, в пространстве? Существует ли где-нибудь в мире материальных объектов место, где происходит это самое прошлое?

– Нет.

– Так где же оно происходит и происходит ли вообще?

– В анналах. Там, где оно записано.

– В анналах… и?

– В уме. В воспоминаниях людей.

– В воспоминаниях… Что ж, очень хорошо. Мы, Партия, контролируем все анналы и все воспоминания. Значит, мы контролируем и прошлое, разве не так?

– Но как вы можете лишить людей воспоминаний? – воскликнул Уинстон, вновь на мгновение забыв про циферблат. – Память не зависит от нас, она вне нас. Как можете вы управлять памятью? Мою вы не контролировали!

О’Брайен вновь посуровел и опустил руку на циферблат.

– Наоборот. Это ВЫ не контролировали свою память. И именно это привело вас сюда. Вы находитесь здесь потому, что вам не хватило смирения, самодисциплины. Вы не захотели подчиниться, но такова цена здравости рассудка. Вы предпочли стать безумцем, меньшинством, существующим единственно в вашем лице. Только дисциплинированный разум способен увидеть реальность, Уинстон. Вы полагаете, что реальность есть нечто объективное, внешнее, существующее само по себе. Вы также считаете, что природа реальности очевидна сама по себе. Когда вы обманываете себя, считая, что видите что-либо, вы предполагаете и то, что все остальные видят то же самое, что и вы. Но я скажу вам, Уинстон, вот что: реальность не является внешней по отношению к нам. Реальность существует только в разуме человека и нигде более. Не в индивидуальном уме, который ошибается и в любом случае не вечен, она существует только в разуме Партии, коллективном и бессмертном. Правдой является лишь то, что считает правдой Партия. Реальность невозможно увидеть иначе, чем зрением Партии. И этот факт вам, Уинстон, придется выучить заново. Он требует саморазрушения, усилия воли. Чтобы сделаться вновь здоровым, вам придется смирить себя.