1984
Шрифт:
– Когда это происходит, ты действительно думаешь так, – сказала она.
Действительно, так он и думал. Он не просто сказал это – он пожелал, чтобы… он пожелал, чтобы ее, а не его отдали на растерзание этим…
Настроение музыки, сочившейся из телескана, переменилось. В ней появилась надтреснутая, насмешливая желтая нотка. A потом – быть может, не наяву, а лишь память отреагировала на схожесть мелодии – голос пропел:
Под каштаном нежно любя,
Я предал тебя, а ты меня…
Слезы вскипели в его глазах. Проходивший мимо официант заметил, что бокал его пуст, и вернулся с бутылкой джина.
Взяв в руки бокал, он принюхался. С каждым новым глотком зелье казалось все отвратительней на вкус. И тем не менее с ним он чувствовал себя как рыба в воде. В джине содержалась его жизнь, его смерть и его воскресение. Это джин каждый вечер повергал его в оцепенение, это джин возвращал к жизни каждое утро.
Он редко просыпался раньше одиннадцати. Пробуждался со склеившимися веками, пересохшим ртом и с явно перебитым позвоночником, не имея сил даже на то, чтобы подняться с постели, – и помогала ему только бутылка и чайная чашка, оставленные с вечера на столике возле кровати. Полуденные часы он проводил с бутылкой перед телесканом, не отрывая от него остекленевшего взгляда. Потом с пятнадцати часов до закрытия торчал как мебель в кафе «Под каштаном». Никого более не интересовало, что он там делает. Никакой звук не мог пробудить его, никакая передача не интересовала его. Кажется, пару раз в неделю он посещал пыльный и заброшенный с виду кабинет в Министерстве правды, где занимался кое-какой работой или ее подобием. Его зачислили в подкомитет подкомитета одного из бесчисленных комитетов, занимавшихся устранением мелких трудностей, возникавших при подготовке одиннадцатого издания словаря новояза. Все вместе они были заняты сочинением промежуточного отчета, однако в чем они отчитывались, он так и не смог понять. Тема их отчета каким-то образом была связана с вопросом, где надо ставить точку – внутри скобок или снаружи. В состав комитета входили еще четыре человека, подобные ему самому. Бывали такие дни, когда, собравшись вместе, они тут же расходились, согласившись с тем, что сделать что-то не представляется никакой возможности. Но случалось и так, что все брались за работу едва ли не с энтузиазмом, сочиняя памятные записки и соединяя их в длинные, впрочем, никогда не завершавшиеся меморандумы, и порой аргументы становились чрезвычайно сложными и запутанными, а тонкие рассуждения по поводу определений переходили в перебранки, ссоры и даже угрозы обратиться к высшим инстанциям. И тут вдруг жизнь разом покидала их, и они просто сидели за круглым столом, глядя друг на друга пустыми глазами, словно призраки, рассеявшиеся от петушиного крика.
Телескан умолк на мгновение. Уинстон снова приподнял голову. Бюллетень! Впрочем, нет: там просто сменили музыку. Карту Африки он видел с закрытыми глазами. А на ней схемы ударов: черная стрела, идущая по вертикали прямо вниз, и белая, прочерченная на восток по горизонтали через хвост черной. Словно ища поддержки, он глянул на невозмутимое лицо на плакате. Возможно ли, что вторая стрела даже не существует?
Внимание его вновь рассеялось. Хорошенько глотнув джина, он взял белого слона и сделал неуверенный ход. Шах. Ход, однако, был явно неправильным, потому что…
Непрошеное воспоминание всплыло в памяти. Освещенная свечой комната, кровать, покрытая белым покрывалом, и сам он, девятилетний или десятилетний мальчишка, сидит на полу, трясет стаканчик с игральными костями и весело хохочет. Мать сидит напротив него и тоже смеется.
Это было, наверное, за месяц до ее исчезновения. Мгновение примирения; гложущий голод и нытье в животе отступили, и его прежняя любовь к ней временно воскресла. Он прекрасно помнил тот день: проливной дождь, струи воды стекают по оконному стеклу, в комнате слишком темно для того, чтобы читать. Скука одолевает двоих детей, запертых в тесной и темной спальне, становится невыносимой. Уинстон ноет и капризничает, без успеха просит поесть, слоняется по комнате, создает беспорядок, колотит ногой в стену, пока наконец не возмутились соседи, застучавшие со своей стороны, а младшая девочка время от времени заливается плачем. В конце концов мать говорит: «Посиди тихо, a я схожу и куплю тебе игрушку… хорошую, она тебе понравится», – a потом уходит под дождь, в небольшой универмаг, который то открывался, то снова закрывался неподалеку, и возвращается с игрой «Змеи и лестницы» в картонной коробке; тот запах влажного картона он помнил до сих пор. Игра производила жалкое впечатление: потрескавшаяся доска, мелкие, скверно вырезанные деревянные кубики, никак не желавшие укладываться на любую сторону. Уинстон посмотрел на набор угрюмо и без интереса. Однако мать зажгла свечку, и они сели играть на пол. Скоро он пришел в полный восторг и радостно кричал, когда фишки благополучно поднимались по лесенкам, а потом скатывались вниз по змейкам едва ли не к начальной точке. Они сыграли восемь партий, каждый выиграл по четыре раза. Крошечная сестренка, еще слишком маленькая для того, чтобы следить за игрой, сидела возле подушки и радостно хихикала, потому что и они тоже смеялись. И весь день они были счастливы вместе, как и раньше.
Он изгнал воспоминание из памяти как ложное. Ложные воспоминания иногда посещали его. Зная их природу, ими можно было пренебречь. Что-то случалось, что-то не происходило. Повернувшись к шахматной доске, он снова взялся за белого слона. И почти в то же самое мгновение вздрогнул, будто в него воткнули булавку, и выронил фигуру.
Воздух пронзили звучные фанфары. Итак, бюллетень! И – победа! Если перед бюллетенем звучали фанфары, это всегда означало победу. Некое электрическое возбуждение охватило кафе. Вздрогнули даже официанты, немедленно навострившие уши.
Трубный глас вызвал оглушительный шум. Взволнованный голос торопливо вещал из телескана, однако его почти сразу же заглушил рев приветствий, доносившийся снаружи: новость выплеснулась на улицы совершенно волшебным образом. То, что доносилось до его слуха из телескана, подтверждало его предвидение: огромная, тайно собранная морская армада нанесла внезапный удар в тыл противника, белая стрела рассекла хвост черной.
Шум прорезали отдельные фрагменты полных торжества фраз: колоссальный стратегический маневр… идеальная координация… полный разгром… полмиллиона пленных… враг полностью деморализован… захвачена вся Африка… до окончания войны осталось совсем немного… победа… величайшая победа во всей истории человечества… победа, победа, победа!
Под столом ноги Уинстона ходили сами собой. Он сидел на месте, но мысленно бежал, быстро бежал, присоединившись к толпе, и орал приветствия до глухоты. Он снова посмотрел на портрет Большого Брата. Это колосс, шествующий по миру! Это скала, о которую разбились азиатские орды! Он вспомнил, что всего десять минут назад – да, всего десять минут – он еще не был уверен в исходе битвы и не знал, какие новости придут с фронта, не знал, что будет: победа или поражение. Да, погибла не только евразийская армия… Многое изменилось в нем с того первого дня, проведенного в Министерстве любви, однако окончательное, необратимое, целительное преображение так и не произошло до этого вот самого мгновения.
Голос из телескана все еще захлебывался восторгом, рассказывая о взятых в плен и убитых врагах, перечисляя трофеи; шум на улице притих. Официанты вернулись к работе. Один из них подошел к нему с бутылкой джина. Погруженный в блаженные мечты, Уинстон не заметил, как тот заново наполнил его бокал. Он больше не бежал и не приветствовал. Он снова находился в Министерстве любви, прощенный за все, с душой, отмытой добела. Он сидел на скамье подсудимых, признаваясь во всем, клевеща на всех и каждого. Он шел между покрытых белой плиткой стен коридора, чувствуя себя облитым солнечным светом, ощущая присутствие вооруженного тюремщика за спиной. Долгожданная пуля впивалась в его мозг.
Он посмотрел вверх, на огромное лицо. Сорок лет потребовалось ему для того, чтобы понять, какого рода улыбку прячут эти черные усы. O, жестокое и напрасное заблуждение! O, упорное самовольное отлучение от любящей груди!
По крыльям носа скатились наполовину состоящие из выпитого джина слезы. Но теперь все хорошо, все в порядке, борьба закончена. Он победил себя. Он любит Большого Брата.
КОНЕЦ
Приложение
Основы новояза
Новояз, официальный язык Океании, был создан ради удовлетворения идеологических потребностей ангсоца, то есть английского социализма. Тем не менее в 1984 году никто еще не использовал новояз в качестве своего единственного средства общения, устного или письменного. Передовицы «Таймс» сочинялись на этом языке, что являлось TOUR DE FORCE, вынужденной мерой, которую мог воплотить в жизнь только специалист. Предполагалось, что новояз окончательно вытеснит из употребления старояз (или стандартный инглиш, как мы его называем) примерно к 2050 году. А пока новояз постепенно укрепляет свои позиции, все члены Партии стремятся все чаще и чаще использовать его слова и грамматические конструкции в своей повседневной речи. Использовавшаяся в 1984 году версия, поддерживавшаяся девятым и десятым изданиями словаря новояза, являлась предварительной и содержала множество излишних слов и архаичных конструкций, которые следовало впоследствии устранить. Так что мы здесь будем иметь дело с окончательной, доработанной версией, представленной в одиннадцатом издании словаря.
Разработка новояза имела своей целью создание не только инструмента для изложения особенностей мировоззрения и ментальных обычаев, присущих сторонникам ангсоца, но и таких условий, в которых изложение прочих идей станет невозможным. Цель заключалась в том, чтобы после того, как новояз будет принят раз и навсегда, а старояз окончательно забыт, любая еретическая мысль – то есть мысль, не соответствующая принципам ангсоца – сделалась бы в буквальном смысле немыслимой (хотя бы в той мере, в которой мышление осуществляется при помощи слов). Словарь этот был сконструирован так, чтобы с его помощью можно было точно и тонко выразить всякую мысль, которую пожелает высказать член Партии, и при этом исключить все прочие значения и толкования, а также возможность прийти к ним косвенным путем. Это достигалось отчасти с помощью изобретения новых слов, но в основном устранением слов нежелательных, лишением остающихся слов их неортодоксальных значений и, насколько это вообще возможно, всех побочных значений. Приведем простой пример. Слово FREE (свободный) по-прежнему сохранялось в новоязе, однако его можно было использовать только в таких утверждениях, как «этот пес свободен от блох» или «это поле свободно от сорняков». Его нельзя было использовать в прежнем смысле для обозначения политической и интеллектуальной свободы, поскольку таковые понятия перестали существовать и потому лишились названий.