Чтение онлайн

В квартире он оказался только после двадцати двух часов. Свет обычно выключали в двадцать три тридцать. На кухне он проглотил почти полную чашку джина «Победа». Затем он направился к столику в нише, сел и вытащил дневник из ящика. Но сразу его открывать не стал. Медный женский голос распевал патриотическую песню в телеэкране. Уинстон смотрел на мраморную обложку блокнота, безуспешно пытаясь вытеснить этот голос из головы.

Они приходят за тобой ночью, всегда ночью. Лучше всего убить себя до того, как тебя возьмут. Наверняка некоторые люди так и сделали. Многие из исчезнувших на самом деле совершили самоубийство. Но, чтобы убить себя в мире, где нет огнестрельного оружия или быстродействующих надежных ядов, нужна отчаянная храбрость. С каким-то удивлением он подумал о биологической бесполезности боли и страха, о вероломстве человеческого тела, которое всегда цепенеет и застывает как раз в тот момент, когда нужно приложить особые усилия. Если бы он действовал быстро, то темноволосая девица могла бы уже замолчать; но именно из-за крайней опасности он утратил способность к действию. Его осенило, что в моменты наступления кризиса тебе приходится сражаться не с внешним врагом, а с твоим собственным телом. Даже сейчас, несмотря на выпитый джин, тупая боль в животе не давала свободно течь мыслям. И так, понял Уинстон, видимо, бывает во всех героических или трагических ситуациях. На поле боя, в камере пыток, на тонущем судне ты всегда забываешь, за что ты сражаешься, потому что страх тела растет и растет, пока не заполняет собой вселенную; и даже если ты не парализован ужасом и не кричишь от боли, жизнь – это ежесекундная борьба с голодом, холодом или бессонницей, с резями в животе или больными зубами.

Он открыл дневник. Важно что-то в него записать. Женщина на телеэкране затянула новую песню. Ее голос, казалось, ввинчивается в мозг, словно острый осколок стекла. Он попытался думать об О’Брайене, ради которого или для которого писался сей дневник, но вместо этого он начал размышлять о том, что с ним будет, когда его возьмет полиция мыслей. И ничего, если бы сразу убили. Ты как раз и ожидаешь, что убьют. Но до смерти (никто об этом не говорил, однако все знали) тебе надлежало пройти процедуру признания: валяться на полу и молить о пощаде, кричать, когда трещат ломающиеся кости и вылетают разбитые зубы, когда волосы сбиваются в кровавые колтуны.

Почему ты должен это терпеть, если конец все равно один? Почему нельзя просто сократить твою жизнь на несколько дней или недель? Никто не избежал разоблачения, и все всегда признавались. Даже единожды совершив мыслепреступление, ты подписывал себе смертный приговор. Так к чему тогда весь этот ужас, раз ты ничего не изменишь и будущее предрешено?

Он попытался снова представить О’Брайена – теперь уже более успешно. «Мы встретимся там, где нет темноты», – сказал ему О’Брайен. Он знал, что это значит, или думал, что знает. Место, где нет темноты, – это воображаемое будущее, которое ты никогда не видел, но в котором, благодаря воображению, ты мистическим образом оказываешься. Голос, идущий из телеэкрана, лез в уши и не давал сосредоточиться на будущем. Он взял в рот сигарету. Половина табака просыпалась на язык – горькая пыль, от которой не отплеваться. Лицо Большого Брата вплыло в голову, вытеснив оттуда О’Брайена. И как несколько дней назад, он вытащил из кармана монету и посмотрел на нее. Лицо не отрывало от него взгляда – тяжелого, спокойного и как бы защищающего, но что это за улыбка спряталась в темных усах? Свинцом похоронного звона его настигли слова:

Война – это мир

Свобода – это рабство

Незнание – сила

Часть II

Глава 1

Была середина утра, когда Уинстон вышел из своей рабочей кабинки и направился в туалет.

Навстречу ему, с другого конца длинного, ярко-освещенного коридора двигалась одинокая фигура. Девица с темными волосами. Прошло четыре дня с того вечера, когда он столкнулся с ней у лавки старьевщика. Она приблизилась – и он увидел, что ее правая рука была на перевязи, незаметной на расстоянии, поскольку она не отличалась по цвету от рабочего комбинезона девушки. Может, она сломала руку, когда вертела один из тех больших калейдоскопов, на которых «вчерне набрасывались» сюжеты романов. Частая травма в Департаменте художественной литературы.

Их разделяло метров пять, когда девушка споткнулась и упала почти ничком, лицом вниз. Резкий крик боли вырвался из ее уст. Должно быть, снова ударила больную руку. Уинстон на секунду остановился. Девушка поднялась на колени. На фоне рта, еще более красного, чем обычно, ее лицо казалось молочно-желтым. Она не отрывала от него глаз, глядя на него скорее умоляюще, чем со страхом или болью.

В душе у Уинстона бушевали эмоции. Перед ним враг, который пытался убить его. Но он видел еще и человеческое существо, которому больно, – возможно, со сломанной костью. Он скорее инстинктивно наклонился помочь ей. Когда он заметил, что она упала на забинтованную руку, ему показалось, будто он сам почувствовал боль.

– Вы ушиблись? – спросил он.

– Ничего страшного. Это рука. Через секунду все будет в порядке.

Она говорила так, будто сердце выпрыгивало у нее из груди. И еще она сделалась ужасно бледной.

– Вы что-то сломали?

– Нет, я в порядке. Было немного больно, теперь уже все.

Она протянула ему здоровую руку, и он помог ей встать. Лицо ее начало приобретать обычный оттенок, похоже, ей действительно лучше.

– Ничего страшного, – коротко повторила она. – Просто снова ударила кисть. Спасибо, товарищ!

И с этими словами она продолжила идти туда, куда изначально и направлялась – так бодро, словно ничего не случилось. Все происшествие заняло не более чем полминуты.

Нельзя позволить своим чувствам показаться на лице – это правило стало почти инстинктом, особенно когда в момент инцидента ты находишься прямо перед телеэкраном. Тем не менее, ему было трудно на мгновенье скрыть удивление: за те две или три секунды, во время которых он помогал девушке подняться, она ухитрилась сунуть что-то в его ладонь. Не оставалось сомнений, что она сделала это намеренно. Что-то маленькое и плоское. Проходя в дверь туалета, он переместил вещь в карман и коснулся ее кончиками пальцев. Это был клочок бумаги, сложенный квадратиком.

Стоя у писсуара, он сумел, немного повозившись, пальцами, распрямить листок. На нем явно что-то написано – это послание. С минуту он мучился искушением зайти в одну из кабинок и прочитать записку. Но он хорошо понимал, что это было бы непростительной глупостью. Здесь нигде нельзя быть уверенным, что за тобой постоянно не следит телеэкран.

Он вернулся в свою секцию-кабинетик, сел за стол и небрежно бросил клочок бумаги к другим документам, лежавшим перед ним, затем он надел очки и придвинул к себе диктопис. «Пять минут, – сказал он себе, – хотя бы пять минут!» Сердце колотилось в груди с пугающим стуком. К счастью, он занимался рутинной работой – исправление длинных колонок цифр не требовало особого внимания.

Что бы ни было написано на листочке, его содержание наверняка имеет политическое значение. Он мог представить себе один из двух вариантов. Например, что более вероятно, девица – агент полиции мыслей, именно этого он и боялся. Он не знал, зачем полиция мыслей решила таким странным образом послать ему сообщение, но наверняка у нее имелись на то причины. А может быть, листочек содержит угрозу, вызов, приказ совершить самоубийство или еще какую ловушку. Но был и другой вариант – дикое предположение вдруг пришло ему в голову, и он тщетно пытался избавиться от него. А если эта записка не от полиции мыслей, а от какой-нибудь подпольной организации. Вдруг Братство все-таки существует! Может, девушка в нем состоит! Безусловно, абсурдная идея, но она вдруг возникла в голове в тот самый миг, когда он ощутил клочок бумаги в руке. Только через пару минут он подумал о более реальном варианте. И даже сейчас, несмотря на то, что разум твердил о смертном приговоре, наверняка содержащемся в записке, он не верил в плохое, напротив, в глубине души таилась необоснованная надежда, сердце громко стучало, и, наговаривая цифры в диктопис, он с трудом сдерживал дрожь в голосе.

Закончив работу, он свернул ворох листов в рулон и засунул его в пневматическую трубку. Прошло восемь минут. Он поправил очки на носу, вздохнул и подтянул в себе новую пачку бумаг, сверху которой лежал тот самый клочок. Он распрямил его. На нем крупными неровными буквами было написано:

Я вас люблю.

В течение нескольких секунд он находился под столь сильным впечатлением, что не мог выбросить компрометирующую бумажку в канал памяти. Даже прекрасно зная о том, как опасно проявлять слишком большую заинтересованность к чему-либо, он не смог удержаться и не прочитать записку еще раз – просто хотел убедиться: в ней написаны именно эти слова.

Оставшуюся часть утра работа шла очень тяжело. А еще хуже то, что, пытаясь сосредоточиться на целом ряде скучных заданий, он должен был скрывать свое возбуждение от телеэкрана. Ему казалось, будто в животе у него полыхает огонь. Обед в жаркой, полной людей и шума столовой превратился в настоящую пытку. Он надеялся побыть в одиночестве во время обеденного перерыва, но черт принес дебила Парсонса, который шлепнулся рядом с ним, распространяя сильный запах пота, перебивающего едва заметный аромат жаркого; к тому же Парсонс завел бесконечный разговор о Неделе ненависти. Особенный прилив энтузиазма у него вызывала модель головы Большого Брата из папье-маше – два метра в ширину, – изготовление которой на этот раз поручили отряду Разведчиков, где состояла его дочь. Более всего раздражало то, что из-за гула голосов Уинстон едва ли слышал, что говорит Парсонс, а потому он все время переспрашивал и выслушивал некоторые глупые фразы по два раза. Лишь однажды он поймал взгляд девушки; она сидела в дальнем конце комнаты с двумя другими сотрудницами. Похоже, она не заметила его, и он больше не смотрел в ее сторону.