Чтение онлайн

Днем стало немного легче. Сразу же после обеда поступило трудное задание деликатного характера, потребовавшее нескольких часов работы, – все другие мысли пришлось отодвинуть. Ему нужно было так сфальсифицировать производственные отчеты, сделанные два года назад, чтобы дискредитировать одного видного члена Внутренней партии, который сейчас впал в немилость. Уинстон считался знатоком в делах подобного рода, и более чем на два часа он изгнал из головы все мысли о девушке. Затем в памяти снова всплыло ее лицо и накатило неистовое и невыносимое желание побыть одному. До тех пор, пока он не останется в одиночестве, он не сможет обдумать то, что случилось. Сегодня в Общественном центре устраивали очередной вечер. Дожевав еще один безвкусный кусок мяса в столовой, он поспешил в Центр, чтобы принять участие в проведении напыщенно глупой «дискуссионной группы», сыграть две партии в настольный теннис, проглотить несколько стаканов джина и посидеть полчаса на лекции под названием «Ангсоц и его отношение к шахматам». Душа его надрывалась от скуки. Но в этот раз он не хотел сокращать свое пребывание на вечере в Центре. Увидев слова «Я вас люблю», он ощутил растущее в нем желание жить, и даже небольшие риски стали казаться глупыми. Лишь к двадцати трем часам он пришел домой и отправился спать; в темноте, где ты остаешься незаметным для телеэкрана, пока молчишь, он мог думать и думать.

Перед ним стояла необходимость решить техническую проблему: как связаться с девушкой и договориться о встрече. Он больше не думал о том, что, возможно, она готовит ему ловушку. Он знал, что это не так, судя по тому явному волнению, с каким она передавала ему записку. Очевидно, что в тот момент она с трудом соображала от страха. Ему даже в голову не приходило отказаться от развития отношений с ней. Всего пять дней назад он был готов проломить ей голову булыжником, но теперь это неважно. Он представил ее юное тело обнаженным, как это виделось ему во сне. А ведь он думал, что она дура, как большинство таких, что ее голова забита ложью и ненавистью, а внутри – чистый лед. Его затрясло при одной мысли, что он может потерять ее и что молодое белое тело ускользнет от него! А еще больше он боялся, что она просто передумает, если он быстро не свяжется с ней. Но организовать встречу немыслимо трудно. Будто передвинуть фигуру в шахматах, когда тебе поставили мат. Куда ни повернись – на тебя смотрит экран. На самом деле все возможные пути общения с ней пришли ему в голову в течение тех пяти минут после прочтения записки; но сейчас, имея время подумать, он рассматривал их один за другим, словно ряд разложенных на столе инструментов.

Конечно, встречу вроде той, что случилась сегодня утром, повторить невозможно. Если бы она работала в Департаменте документации, это было бы сравнительно просто, но он весьма смутно представлял, где именно в здании находится Департамент художественной литературы, и никакого предлога пойти туда не было. Знать бы, где она живет и в какое время уходит с работы, он тогда бы встретил ее по дороге домой; но пытаться ждать ее – небезопасно, потому что тогда придется болтаться у Министерства, а это не останется незамеченным. Послать письмо по почте – нет смысла и думать. Никто даже не скрывал, что там читают все отправления. На самом деле лишь горстка людей писала письма. Для сообщений, которыми требовалось иной раз обменяться, существовали напечатанные открытки с длинным списком фраз, и ты просто вычеркивал ненужное. В любом случае он не знал имени девушки, не говоря уже о ее адресе. В конце концов он пришел к выводу, что самое безопасное место – это столовая. Если он сможет подсесть к ней за столик, когда она будет одна, где-нибудь посередине зала, подальше от телеэкранов, то там, в условиях непрекращающегося гула голосов, если им дадут побыть вдвоем, скажем, тридцать секунд, то они, возможно, сумеют обменяться парой слов.

Вся последующая неделя прошла словно в беспокойном сне. На следующий день она появилась в столовой, когда он уже уходил после свистка. Наверное, она перешла работать в более позднюю смену. Они прошли мимо друг друга, даже не обменявшись взглядами. Через день она пришла в столовую в обычное время, но с ней было еще три девицы, и они сидели непосредственно под телеэкраном. Затем прошли еще три ужасных дня, когда она не появлялась совсем. Весь его разум и все его тело, казалось, приобрели какую-то невыносимую чувствительность, что-то вроде проницаемости, которая ввергала его в агонию от каждого движения, каждого звука, любого контакта и любого слова, которое он произносил сам или которое слышал. Даже во сне его преследовал ее образ. Все эти дни он не притрагивался к дневнику. Если и было какое-то облегчение, то только в работе, когда он мог забыться минут на десять подряд. Он никакого понятия не имел, что сейчас происходит с ней. И не у кого было спросить. А вдруг ее распылили, или она совершила самоубийство, или ее отправили на другой конец Океании, или – худшее из всего и самое вероятное притом – она просто передумала и решила избегать его.

На следующий день она появилась снова. Перевязи на руке уже не было, только пластырь вокруг запястья. Увидев девушку, он испытал такое огромное облегчение, что не мог устоять перед искушением и секунд десять пристально смотрел на нее. Еще через день ему почти удалось поговорить с ней. Когда он вошел в столовую, она сидела за столиком довольно далеко от стены и совершенно одна. Было рано, и зал не совсем заполнен. Очередь двигалась вперед, и Уинстон уже приблизился к прилавку, как произошла двухминутная заминка: кто-то начал жаловаться, что ему не выдали таблетку сахарина. Но девушка все еще обедала одна, когда Уинстон, взяв поднос, начал продвигаться к ее столику. Он шел к ней как бы случайно, выискивая место за каким-нибудь столиком поблизости. Она уже была от него в каких-нибудь трех метрах. До цели оставалась пара секунд. И вдруг кто-то позвал его: «Смит!», он притворился, что не слышит. «Смит!» – повторил голос, теперь уже громче. Все бесполезно. Он обернулся. Светловолосый молодой человек, с глуповатым лицом, по имени Уилшер, которого он едва знал, улыбаясь, приглашал его на свободное место за своим столиком. Отказаться – небезопасно. Его узнали, а значит, он не мог пойти и сесть за стол рядом с одинокой девушкой. Было бы слишком заметно. И с дружелюбной улыбкой он подсел к знакомому. Глуповатое лицо блондина просияло. Уинстону же привиделось, будто он берет кирку и бьет прямо по этой физиономии. И еще через несколько минут за столиком девушки тоже сидели люди.

Но она наверняка видела, как он шел к ней, и, возможно, поняла намек. На следующий день он пришел пораньше. И правильно сделал: она сидела примерно на том же месте и опять одна. Сразу перед ним в очереди стоял низенький жукоподобный человечек, движения его были быстрыми и суетливыми, лицо – плоское, а крошечные глазки глядели с подозрением. Отвернув от прилавка с подносом, Уинстон увидел, что маленький человечек направляется прямо к столу девушки. Опять его надеждам не суждено сбыться. Чуть дальше было незанятое место, но что-то во внешнем облике низенького незнакомца подсказывало ему: тот крайне внимателен к своим удобствам и выберет самый свободный столик. Уинстон шел, а сердце его заледенело. Все бесполезно, если он не сможет остаться с ней один на один. В этот момент послышался ужасный грохот. Маленький человечек шлепнулся на четвереньки, поднос отлетел, и два ручья от разлившихся супа и кофе расползались по полу. Поднимаясь на ноги, незнакомец бросил злобный взгляд на Уинстона, явно подозревая, что он подставил ему подножку. Однако теперь все в порядке. Спустя пять секунд Уинстон с громыхающим в груди сердцем сидел за столом рядом с девушкой.

Он снял тарелки с подноса и сразу же начал есть. Нужно было немедленно заговорить, пока не подсел кто-нибудь еще, но им овладел дикий ужас. Прошла неделя с тех пор, как она впервые подошла к нему. Она передумала, она наверняка передумала! Глупо было надеяться, что их роман успешно продолжится: так не бывает в реальной жизни. Возможно, он вообще бы не произнес ни слова, если бы не увидел Амплфорта – поэта с мохнатыми ушами, безнадежно бродящего с подносом по залу в поисках свободного места. Амплфорт по-своему был, видимо, привязан к Уинстону, и он, конечно, сядет за столик рядом с ним, если заметит его. Настало время действовать. И Уинстон, и девушка непрерывно ели. Хлебали жаркое с жидкой подливкой, более похожее на фасолевый суп. Уинстон начал говорить – вернее, бормотать. Они не смотрели друг на друга; они продолжали черпать ложками водянистую жидкость и подносить ее ко рту, обмениваясь при этом несколькими словами, произнесенными тихими, лишенными всякого выражения голосами.

– В какое время вы уходите с работы?

– В восемнадцать тридцать.

– Где мы можем встретиться?

– Площадь Победы, около памятника.

– Там полно телеэкранов.

– Неважно, если кругом толпа.

– Подадите сигнал?

– Нет. Не подходите ко мне, пока не увидите меня в толпе людей. И не смотрите на меня. Просто держитесь рядом.

– В какое время?

– В девятнадцать часов.

– Хорошо.

Амплфорт так и не заметил Уинстона и присел за другой столик. Больше они не разговаривали и, насколько это возможно для двух людей, сидящих за одним столом напротив, не смотрели друг на друга. Девушка быстро покончила с обедом и ушла, в то время как Уинстон остался выкурить сигарету.

Уинстон явился на площадь Победы до условленного времени. Он бродил у основания огромной колонны с каннелюрами, на вершине которой возвышалась статуя Большого Брата, глядевшего в небо, на юг – туда, где он разгромил евразийскую авиацию (или истазийскую авиацию, как считалось несколько лет назад) в Битве при Взлетной Полосе Один. На улице, перед памятником, стояла статуя человека на коне – предположительно это был Оливер Кромвель. Прошло пять минут после назначенного часа, а девушка все не появлялась. Снова Уинстона охватил дикий ужас. Она не придет, она передумала! Он медленно побрел к северной стороне площади, и ситуацию немного скрасил тот факт, что он узнал церковь Сент-Мартина, чьи колокола, когда там были колокола, вызванивали: «Требуем три фартинга». И тут он увидел, что девушка стоит у памятника и изучает (или делает вид, что изучает) плакат, который спиралью обвивал колонну. Подходить к ней близко небезопасно, пока рядом не соберутся люди. Вокруг постамента располагались телеэкраны. Но в этот момент откуда-то слева послышались крики и гул тяжелых машин. Внезапно все рванули через площадь. Девушка быстро обежала львов у основания памятника и присоединилась к толпе. Уинстон последовал за ней. Уже на бегу он понял, что рядом проезжает конвой, везущий пленных евразийцев.

Южная сторона площади была полна народу. Уинстон, который принадлежал к той части людей, которые стремятся быть на краю любой давки, свалки или толчеи, сейчас пробирался в самую гущу. Вскоре он был уже на расстоянии руки от девушки, но на пути у него встал какой-то огромный прол и почти таких же исполинских размеров женщина, видимо, его жена, которые вместе образовали непреодолимую стену из человеческой плоти. Уинстон извернулся и с огромным усилием сумел втиснуть между ними плечо. На мгновенье ему показалось, будто два мускулистых бедра сейчас измельчат его внутренности в пюре, но затем ему удалось прорваться, хотя при этом он немного вспотел. Он оказался рядом с девушкой. Плечом к плечу они стояли и не отрывали взглядов от того, что происходит впереди.

По улице медленно ехала длинная колонна грузовиков, в кузове на каждом углу стояли охранники с деревянными лицами, сжимая в руках автоматы. А между ними толкались сидящие вплотную друг к другу маленькие человечки с желтой кожей, в потрепанной форме зеленоватого цвета. Их печальные монголоидные лица без всякого интереса взирали поверх бортов машин. Иной раз, когда грузовик подбрасывало, раздавалось звяканье металла: ноги всех заключенных были закованы в железные кандалы. Мелькали печальные лица – грузовик за грузовиком. Уинстон знал, что они там, но видел их лишь время от времени. Плечо девушки и ее рука выше локтя были прижаты к нему. Ее щека так близко, что он ощущает ее тепло. И она тут же взяла дело в свои руки, как это произошло и в столовой. Она начала говорить тем же безжизненным голосом, что и раньше, ее губы едва шевелились – просто тихое бормотание, пропадающее в гуле голосов и грохоте грузовиков.