Чтение онлайн

Он не помнил, когда закончился допрос. Сначала была темнота, а затем камера или комната, которая постепенно приобретала очертания. Он лежал на спине и не мог двигаться. Его тело было привязано сразу в нескольких местах. Даже затылок как-то зафиксировали. О’Брайен хмуро и отчасти печально смотрел на него сверху. Его лицо снизу казалось грубым и помятым: под глазами висели мешки, а от носа к подбородку разбегались морщины. Он был старше, чем полагал Уинстон: наверное, сорок восемь или пятьдесят лет. Рука его находилась на циферблате, размеченном цифрами и с рычагом наверху.

– Я говорил вам, – произнес О’Брайен, что если мы снова встретимся, то только здесь.

– Да, – сказал Уинстон.

И без всякого предупреждения, за исключением легкого движения руки О’Брайена, волна боли затопила тело Уинстона. Боль очень пугала, потому что он не видел, что происходит, и чувствовал, что над ним нависла угроза смертельной травмы. Он не понимал, происходит ли что-то на самом деле, или это воздействие электричества; но его тело скручивалось, а суставы медленно разрывались. От боли на лбу выступил пот, но больше всего он боялся, что вот-вот сломается позвоночник. Он стиснул зубы и дышал через нос, старясь молчать, пока это возможно.

– Вы боитесь, – сказал О’Брайен, вглядываясь в его лицо, – что в следующую секунду у вас что-нибудь разорвется. Особенно вы боитесь, что треснет позвоночник. Вы ясно представляете, как позвоночные диски разъединяются, и из них капает спинномозговая жидкость. Вот о чем вы думаете, правда, Уинстон?

Уинстон не ответил. О’Брайен потянул рычаг назад, на круглую шкалу. Волна боли отступила почти так же быстро, как и нахлынула.

– Это сорок, – заметил О’Брайен. – Видите, здесь шкала до ста. Пожалуйста, во время всего нашего разговора помните, что в моей власти причинить вам боль в любой момент, причем, в такой степени, в какой я посчитаю нужным. Если вы начнете мне лгать, или попытаетесь хоть как-то вилять, или просто будете соображать хуже обычного, то вам придется постоянно кричать от боли. Вы понимаете это?

– Да, – ответил Уинстон.

Манеры О’Брайена стали менее жесткими. Он задумчиво поправил очки и сделал пару шагов взад и вперед. Когда он говорил, в его голосе слышались мягкость и терпение. Будто он был доктором, учителем, даже священником, который больше старается объяснить и убедить, чем не наказать.

– Я занимаюсь с вами, Уинстон, – произнес он, – потому что вы того стоите. Вы отлично знаете, в чем ваша проблема. Вам это известно уже много лет, хотя вы сопротивляетесь знанию. Вы психически больны. У вас расстройство памяти. Вы не можете вспомнить реальные события и убеждаете себя, что якобы помните то, чего никогда не было. К счастью, это лечится. Самостоятельно вы себя не излечили, потому что не хотели. Нужно было лишь маленькое усилие воли, а вы оказались не готовы его сделать. Даже сейчас, как я отлично понимаю, вы продолжаете цепляться за свою болезнь, полагая, что это и есть добродетель. Ну, вот давайте возьмем такой пример. В настоящий момент с каким государством воюет Океания?

– Когда меня арестовали, Океания воевала с Истазией.

– С Истазией. Ладно. А Океания всегда воевала с Истазией, так?

Уинстон затаил дыхание. Он открыл рот, чтобы заговорить, но не заговорил. Он не мог оторвать взгляд от круглой шкалы.

– Пожалуйста, правду, Уинстон. ВАШУ правду. Скажите мне, что, по вашему мнению, вы помните.

– Я помню, что всего за неделю до моего ареста мы вообще не воевали с Истазией. Мы находились с ней в союзе. Была война с Евразией. Она продолжалась четыре года. До этого…

О’Брайен остановил его движением руки.

– Еще один пример, – произнес он. – Несколько лет назад у вас возникло серьезное заблуждение. Вы решили, что три бывших члена Партии: Джонс, Ааронсон и Резерфорд – люди, которых казнили за предательство и саботаж, после того как они полностью во всем признались, – не виноваты в преступлениях, за которые им были предъявлены обвинения. Вы убедили себя, что видели неопровержимое доказательство, подтверждающее, что обвинения – это ложь. Во время своих галлюцинаций вы якобы видели некую фотографию. Вы поверили, что реально держали ее в руках. Вот примерно такой снимок.

В руках у О’Брайена появился вытянутый листок бумаги. Он попал в поле зрения Уинстона буквально на пять секунд. Это была именно фотография – сомневаться не приходилось. И это была ТА фотография. Копия снимка Джонса, Ааронсона и Резерфорда на партийном мероприятии в Нью-Йорке, на который он случайно натолкнулся одиннадцать лет назад и который немедленно уничтожил. На мгновение снимок мелькнул перед его глазами и тут же снова исчез. Но он его видел, без всякого сомнения – он его видел! Он сделал отчаянное, нечеловеческое усилие оторвать верхнюю половину тела от лежанки. Однако он не мог сдвинуться ни в какую сторону, даже на сантиметр. В своем порыве он забыл про шкалу-циферблат. Все, чего он желал, – это снова подержать в руках фотографию или хотя бы увидеть ее.

– Она существует! – воскликнул он.

– Нет, – ответил О’Брайен.

Он прошел в другой конец комнаты. Там, в стене, находился канал памяти. О’Брайен поднял решетку. Теплый поток воздуха подхватил невидимый тонкий листок бумаги – и тот, вспыхнув пламенем, исчез. О’Брайен отвернулся от стены.

– Пепел, – сказал он. – Да и пепла-то нет. Так, пыль. Фото не существует. И никогда не существовало.

– Нет, оно существовало! Оно существует! Оно существует в моей памяти. Я помню это. И вы помните.

– Я не помню, – возразил О’Брайен.

Сердце Уинстона ушло в пятки. Вот оно, двоемыслие. Его охватило чувство смертельной беспомощности. Если бы он мог с уверенностью сказать, что О’Брайен лжет, это не казалось бы ему таким важным. Очень даже может быть так, что О’Брайен и вправду забыл о фотографии. А если это верно, то тогда он уже, возможно, забыл, что отрицал, что помнит ее, и забыл сам факт того, что забыл. Как можно быть уверенным, что все это просто фокусы? А вдруг в его голову на самом деле проникло безумное заблуждение; теперь его захватила эта мысль.

О’Брайен рассеянно смотрел на него. Сейчас более, чем когда-либо он походил на учителя, который переживает за непослушного, но способного ребенка.

– У Партии есть лозунг относительно контроля над прошлым, – сказал он. – Окажите мне любезность, повторите его.

– Кто контролирует прошлое, тот контролирует будущее; кто контролирует настоящее, тот контролирует прошлое, – покорно отозвался Уинстон.

– Кто контролирует настоящее, тот контролирует прошлое, – повторил и О’Брайен, неспешно, но одобрительно кивая головой. – Вы считаете, Уинстон, что прошлое реально существует?

И снова Уинстона охватило ощущение беспомощности. Глаза его смотрели прямо на круглую шкалу. Он не только не знал, какой ответ – «да» или «нет» – спасет его от боли, он даже не знал, какой ответ он сам считает правдивым.

О’Брайен едва заметно улыбнулся.

– Вы не метафизик, Уинстон, – сказал он. – До настоящего момента вы никогда не задумывались, что такое «существовать». Я попробую точнее изложить свои мысли. Существует ли прошлое осязаемо, в пространстве? Есть ли где-то реальный предметный мир, в котором прошлое все еще совершается?