Чтение онлайн

– Мы покойники, – сказал он.

– Мы покойники, – послушно повторила Джулия.

– Вы покойники, – произнес железный голос за их спинами.

Они отпрыгнули друг от друга. У Уинстона все внутри, казалось, превратилось в лед. Он видел, как расширяются зрачки в глазах Джулии. Ее лицо стало молочно-желтым. Румяна на щеках резко заалели и будто приподнялись над кожей, существуя теперь отдельно.

– Вы покойники, – повторил железный голос.

– Это за картиной, – выдохнула Джулия.

– Это за картиной, – сказал голос. – Оставайтесь на своих местах. Не двигайтесь без приказа.

Началось, вот и началось! Им ничего не оставалось, как только стоять и смотреть друг другу в глаза. Бежать, чтобы спастись, выскочить из дома, пока еще не слишком поздно – им это и в голову бы не пришло. Они без раздумий подчинились железному голосу, идущему из стены. Раздался щелчок, словно откинули щеколду, и звук бьющегося стекла. Картина упала на пол, открывая находящийся за ней телеэкран.

– Сейчас они видят нас, – сказала Джулия.

– Сейчас мы видим вас, – подтвердил голос. – Встаньте на середину комнаты. Спиной к спине. Руки за голову. Не прикасайтесь друг к другу.

Они и не касались друг друга, но ему казалось, что он ощущает дрожь тела Джулии. Или, может быть, это он сам дрожит. Ему удалось унять стук зубов, но вот колени не подчинялись ему. Внизу раздался топот ботинок – в самом доме и снаружи. Двор наполнился людьми. Что-то волокли по каменным плитам. Пение женщины резко оборвалось. Затем послышался долгий катящийся звук, будто корыто швырнули на другой конец двора, а потом отовсюду понеслись сердитые крики, закончившиеся воплем боли.

– Дом окружен, – произнес Уинстон.

– Дом окружен, – повторил голос.

Он слышал, как Джулия заскрипела зубами.

– Думаю, нам нужно попрощаться, – сказала она.

– Вам нужно попрощаться, – отозвался голос.

И затем в разговор вмешался совершенно другой голос – высокий, интеллигентный голос, который, как показалось Уинстону, он уже когда-то слышал:

– Кстати, раз уже мы коснулись этой темы: «Вот свеча – иди в кровать, а это нож – тебе несдобровать!»

Что-то хрустнуло на кровати за спиной Уинстона. Это стремянка, которую просунули в раму окна, выбила стекло. Кто-то влез через окно. По лестнице затопали башмаки. Комната наполнилась крепкими мужчинами в черной форме, на ногах у них были подбитые железом ботинки, а в руках – дубинки.

Уинстон уже больше не дрожал. Он едва мог водить глазами. Сейчас лишь одно имело значение: не шевелиться, не шевелиться, чтобы не дать им повода бить тебя! Мужчина с тяжелой челюстью профессионального боксера и щелью вместо рта стоял перед ним и поигрывал дубинкой, зажатой между большим и указательным пальцами. Уинстон встретился с ним взглядом. Ощущение наготы, когда твои руки заложены за голову, когда незащищено ни твое лицо, ни твое тело, было почти невыносимым. Человек высунул кончик белого языка, облизал то место, где следовало находиться губам, и прошел мимо. Снова раздался треск. Кто-то взял со стола стеклянное пресс-папье и разбил его вдребезги о камин.

Кусочек коралла, крошечный розовый завиток, похожий на розочку на торте, покатился по коврику. Какой же он маленький, подумалось Уинстону, каким же он всегда был маленьким! Сзади кто-то сдавленно вскрикнул, потом удар – и он почувствовал, как его сильно пнули в лодыжку; он с трудом удержался на ногах. Один из мужчин заехал кулаком в солнечное сплетение Джулии – она согнулась пополам, как карманная линейка. Она, задыхаясь, корчилась на полу. Уинстон не решился повернуть голову даже на миллиметр, но ее серое, искаженное болью лицо каким-то образом оказалось в поле его зрения. Даже пребывая в состоянии ужаса, он чувствовал ее боль в собственном теле, смертельную боль, но все же не такую ужасную, как удушье. Он знал, какая она, эта боль: страшная боль-агония, заполняющая всего тебя, но ты не страдаешь от нее, потому что единственное, что сейчас было нужно, – это снова обрести способность дышать. Затем двое мужчин подняли ее, подхватив за колени и плечи, и вынесли из комнаты, словно мешок. Уинстону удалось бросить взгляд на ее лицо – сверху вниз: оно было желтым и искаженным от боли, глаза закрыты, а румяна по-прежнему алели на щеках; он видел ее в последний раз.

Он стоял, не шелохнувшись. Однако его не били. Голову начали заполнять какие-то, казалось, совершенно не нужные мысли. Они подумал, а взяли ли они мистера Чаррингтона. А что они сделали с женщиной во дворе. Он заметил, что ему отчаянно хочется помочиться, и это его слегка удивило: он ходил в туалет два или три часа назад. Он обратил внимание, что часы на каминной полке показывали девять, то есть двадцать один час. А на улице было совсем светло. Разве может быть так светло в двадцать один час вечера в августе? Ему стало интересно, а не перепутали ли они с Джулией время: проспали двенадцать часов и думали, что было двадцать тридцать, а на самом деле уже наступило восемь тридцать следующего утра. Но он не стал дальше развивать эту мысль. Она не показалась ему интересной.

Послышались еще чьи-то, более легкие, шаги в коридоре. В комнату вошел мистер Чаррингтон. Люди в черной униформе вдруг как-то сразу потеряли самоуверенность. В облике мистера Чаррингтона тоже что-то изменилось. Его взгляд упал на то, что раньше было стеклянным пресс-папье.

– Уберите стекло, – резко произнес он.

И один человек бросился исполнять приказ. Выговор, характерный для простонародья, кокни, куда-то исчез; Уинстон внезапно понял, что именно его голос он только что слышал по телеэкрану. На мистере Чаррингтоне все еще был надет старый бархатный пиджак, но его волосы – раньше почти совершенно седые – теперь сделались черными. А еще он снял очки. Он бросил на Уинстона один короткий взгляд, словно удостоверяясь, что это именно он, а затем больше не обращал на него внимания. Внешне его еще можно было узнать, но сейчас перед Уинстоном стоял другой человек. Тело его выпрямилось, и сам он, казалось, сделался выше. Лицо его претерпело лишь мелкие изменения, но при этом стало совершенно иным. Черные брови утратили кустистость, морщины распрямились, и все черты казались другими; даже нос будто сделался короче. Теперь это было бдительное, холодное лицо человека лет тридцати пяти. Уинстона осенило, что он впервые в жизни с ясной определенностью видит сотрудника полиции мыслей.

Часть III

Глава 1

Он не знал, где находится. Наверное, он сейчас в Министерстве любви, но не было никакого способа узнать это наверняка. Его поместили в камеру с высоким потолком, без окон и с сияющими белизной кафельными стенами. Спрятанные лампы заливали всю ее холодным светом, и откуда-то доносилось ровное гудение, исходящее, как он предположил, от устройства подачи воздуха. Вдоль стен, с промежутком только у двери, тянулась то ли скамья, то ли полка, достаточно широкая, чтобы на ней сидеть; а в противоположном конце камеры находилось что-то вроде унитаза-ведра без деревянного стульчака. Здесь было четыре телеэкрана – на каждой стене.

В животе разливалась тупая боль. Болело еще с тех пор, как его затолкали в закрытый фургон и повезли. Но еще он был голоден, и голод этот был каким-то терзающим, нездоровым. Наверное, уже сутки прошли, как он ел, а может больше – часов тридцать шесть. Он не знал, а возможно, и никогда не узнает, утром его арестовали или вечером. С момента ареста его не кормили.

Он тихонько присел на узкую скамью и сложил руки на коленях. Он уже научился сидеть неподвижно. Стоит тебе сделать неожиданное движение – тут же раздается крик из телеэкрана. Но чувство голода все усиливалось и усиливалось. Больше всего ему хотелось хлеба. Он вдруг подумал, что какие-нибудь хлебные крошки могли заваляться в кармане комбинезона. Вполне возможно – ведь что-то время от времени щекотало ему ногу, – что там может оказаться целая корочка хлеба. В конце концов, искушение пересилило страх – он сунул руку в карман.

– Смит! – закричал голос из телеэкрана. – Шестьдесят-семьдесят девять Смит У.! Руки из карманов в камере!

И он снова замер, скрестив руки на коленях. Перед тем, как попасть сюда, он побывал в другом месте – может быть, в обычной тюрьме или камере предварительного заключения, которой пользуются патрули. Он не знал, сколько времени находился там – в любом случае, довольно долго без наручных часов и не видя дневного света, трудно судить о времени. Это было шумное, дурно пахнущее помещение. Его поместили в камеру, похожую на ту, где он находился сейчас, только она была отвратительно грязной, и в ней все время теснилось десять-пятнадцать человек. Большинство из них были обыкновенными преступниками, но имелось здесь и несколько политических заключенных. Он молча сидел, прислонившись к стене, стиснутый грязными телами, слишком занятый страхом и болью в животе, чтобы обращать внимание на своих сокамерников, но он все же заметил бросающуюся в глаза разницу между заключенными-партийцами и остальными. Партийцы всегда молчали и смотрели испуганно, в то время как обычные уголовники, казалось, ни о чем не волновались. Они выкрикивали оскорбления в адрес надзирателей, отчаянно сопротивлялись, когда у них отбирали пожитки, писали неприличные слова на полу, ели пронесенную контрабандой пищу, которую они доставали из каких-то потайных мест в одежде, и даже велели телеэкрану заткнуться, если тот пытался призвать их к порядку. С другой стороны, некоторые из них, похоже, были в хороших отношениях с охранниками, называли их кличками и пытались выклянчить сигареты через дверной глазок. Надзиратели тоже проявляли к уголовникам некоторое снисхождение, даже когда приходилось применять к ним силу.