Чтение онлайн

Спазм прошел. Он поставил белого коня обратно на место, но в течение нескольких секунд не мог серьезно настроиться на решение шахматной задачи. Его мысли снова начали блуждать. Почти бессознательно он написал пальцем на пыльном столе:

2+2=5

«Они не могут влезть внутрь тебя», – говорила она. Но они смогли влезть внутрь. «То, что происходит здесь с вами, – это НАВСЕГДА», – сказал О’Брайн. И это было правдой. Есть такие вещи, твои собственные поступки, от которых ты никогда не оправишься. Что-то умерло в твоей груди: выжжено, вытравлено, как кислотой.

Он видел ее; он даже говорил с ней. Никакой опасности в этом не было. Он интуитивно, но знал, что им больше практически не интересны его дела. Он мог бы даже организовать новую встречу с ней, если бы они оба захотели этого. На самом деле они столкнулись друг с другом случайно. Это произошло в парке в холодный, ветреный мартовский день, когда земля напоминала железо, а вся трава, казалось, замерзла, и не было нигде даже бутона, лишь ветер трепал несколько только что проклюнувшихся из грязи крокусов. У него озябли пальцы и слезились глаза, он торопливо шел по дорожке, когда увидел ее в каких-нибудь десяти метрах. Он сразу заметил, что она изменилась, только не понял, в чем именно состоит перемена. Они равнодушно прошли мимо друг друга, но затем он повернулся и догнал ее, хотя не очень охотно. Он знал, что опасности нет: никто не проявляет к нему никакого интереса. Она ничего не сказала. Она двинулась наискосок по газону, будто пытаясь отвязаться от него, но затем, казалось, смирилась с тем, что он идет рядом с ней. Они шли среди неуклюжих голых кустов, которые не обзавелись листьями и не защищали ни от чужих глаз, ни от ветра. Уинстон и Джулия остановились. Холод бодрил. Ветер свистел в ветвях и ударял по редким крокусам, которые выглядели грязными. Он обнял ее за талию.

Телеэкранов поблизости не было, спрятанные микрофоны никто не отменял; кроме того, их могли видеть. И это было неважно, ничто не казалось важным. Они могли лечь на землю и сделать ЭТО, если бы захотели. Его тело окаменело при одной мысли о таком. Она никак не отреагировала на его объятие и даже не сделала попытки сбросить его руку. Сейчас он понял, что в ней изменилось. Лицо ее приобрело желтоватый цвет, а через весь лоб и висок шел длинный шрам, отчасти скрытый волосами; но изменения были не в этом. А в том, что талия у нее стала толще и удивительным образом затвердела. Он помнил, как однажды после взрыва бомбы он помогал вытаскивать труп из развалин и был удивлен не только невероятным весом тела, но и его твердостью, а также тем, как неудобно его поднимать – казалось, что оно не из плоти, а из камня. Вот ее тело было таким же на ощупь. Он подумал, что ее кожа теперь совсем другая, чем была раньше.

Он не пытался поцеловать ее, и они не разговаривали. Когда они пошли обратно через лужайку, она впервые взглянула ему в глаза. Всего лишь один быстрый взгляд, полный презрения и неприязни. Ему стало интересно, идет эта неприязнь исключительно из прошлого или ее вызвали его одутловатое лицо и слезы, которые ветер выдавил из его глаз. Они сели на железные стулья – рядом, но не близко друг к другу. Он видел, что она вот-вот заговорит. Она передвинула свою грубую туфлю на несколько сантиметров и специально раздавила веточку. Ее ступни, как ему показалось, раздались в ширину.

– Я предала тебя, – смело произнесла она.

– Я предал тебя, – сказал он.

Она снова взглянула на него с неприязнью.

– Иногда, – произнесла она, – они угрожают тебе чем-то таким, чего тебе не выдержать, о чем ты не можешь и думать. А затем ты говоришь: «Не делайте это со мной, сделайте с кем-то другим и так далее». И потом ты можешь притворяться, будто это был просто фокус и ты просто сказал это, чтобы остановить их, а на самом деле ты так не думал. Но это неправда. В тот момент, когда это происходило, ты думал именно так. Ты думал, что у тебя нет иного пути к спасению, и ты был готов спастись именно так. Ты ХОТЕЛ, чтобы это случилось с другим человеком. Тебе дела не было до его страданий. Ты заботился лишь о себе.

– Ты заботился лишь о себе, – эхом прозвучали его слова.

– А после этого уже нет прежних чувств к другому человеку.

– Нет, – отозвался он, – нет прежних чувств.

Казалось, им больше не о чем было говорить. Ветер приклеивал тонкие комбинезоны к их телам. Почти сразу им стало неловко пребывать в тишине; кроме того, было слишком холодно сидеть без движения. Она сказала что-то о том, что ей нужно успеть на поезд в метро, и поднялась, чтобы идти.

– Мы должны встретиться снова, – произнес он.

– Да, – согласилась она, – мы должны встретиться снова.

Он нерешительно последовал за ней, держась на небольшом расстоянии – примерно на полшага позади. Больше они не говорили. Она не то чтобы старалась отвязаться от него, но шла быстрым шагом, будто чтобы не дать ему с ней поравняться. Он решил, что проводит ее до станции, но вдруг весь этот процесс показался ему бессмысленным и невыносимым преследованием. Он был потрясен своим желанием не просто оказаться подальше от Джулии, а вернуться в кафе «Каштановое дерево» – эта перспектива вдруг показалась ему весьма привлекательной. С каким-то ностальгическим чувством он представил себе свой столик в углу, газету, шахматную доску и бесконечный джин. А кроме всего прочего, там было тепло. В следующую минуту между ними оказалась небольшая группа людей, и его это не огорчило. Он сделал почти равнодушную попытку догнать ее, затем замедлил шаг, развернулся и пошел в противоположном направлении. Пройдя метров пятьдесят, он оглянулся. Не улице было мало народу, но узнать он ее уже не смог. Любая из десяти-двенадцати торопливо шагающих фигур могла оказаться Джулией. Наверное, ее располневшее и огрубевшее тело трудно было отличить от других со спины.

«В тот момент, когда это происходило, – сказала она, – ты думал именно так». Он и думал именно так. Он не просто сказал те слова, он хотел этого. Он хотел, чтобы ее, а не его отдали…

Что-то изменилось в музыке, доносившейся из телеэкрана. В ней появилась надтреснутая и насмешливая нота, желтая нота. А затем – может быть, этого не случилось на самом деле, а просто память сыграла с ним злую шутку – чей-то голос запел:

Как в тени, в тени каштана

Я продал тебя, а ты меня…

Его глаза наполнились слезами. Проходивший мимо официант заметил, что его стакан пуст и вернулся с бутылкой джина.

Он взял стакан и понюхал его. С каждым глотком запах алкоголя казался не менее, а более противным. Но он стал частью его жизни. Его жизни, его смерти, его воскрешения. Именно джин каждый вечер погружал его в ступор, и именно джин оживлял его каждое утро. Проснувшись (редко до одиннадцати ноль-ноль) с отекшими веками, противным вкусом во рту и такой болью в спине, какую, казалось, может вызывать лишь сломанный позвоночник, он не мог бы даже принять вертикальное положение, если бы не бутылка джина да чайная чашка, поставленные у кровати вечером. Первую половину дня он сидел с остекленевшими глазами, держа бутылку в руке и слушая телеэкран. С пятнадцати часов и до закрытия он находился в «Каштановом дереве». Никого больше не интересовало, что он делает, его не будили свистком, и телеэкран не предупреждал его. Иногда, наверное, пару раз в неделю, он ходил в пыльный, выглядевший заброшенным кабинет в Министерстве правды и занимался какой-то пустяковой работой или тем, что называлось работой. Его отправили трудиться в подкомитет подкомитета, который отделился от одного из бесчисленных комитетов, занимающихся какими-то второстепенными проблемами, связанными с составлением Одиннадцатого издания словаря новодиалекта. Сейчас они готовили так называемый Промежуточный доклад, но он никогда в точности и не узнал, о чем именно им предстояло докладывать. Там был какой-то вопрос о том, где ставить запятые – внутри скобок или за ними. В комитете их было четверо, и все люди типа него самого. В некоторые дни они собирались вместе и затем опять быстро расходились, честно признаваясь друг другу, что им просто нечего делать. Но иной раз они приступали к работе почти с пылом, делая настоящее шоу из ведения протоколов и набрасывая черновики длинных меморандумов, которые они никогда не доводили до конца; споры о том, о чем они будто бы спорили, достигали невероятной увлеченности и были весьма трудны для понимания, поскольку касались непонятных дефиниций, сопровождались огромным отступлениями и ссорами, угрозами и даже обращениями к начальству. А затем вдруг жизнь уходила из них, и они сидели вокруг за столом, глядя друг на друга потухшими глазами, как привидения, которые исчезают при утреннем крике петуха.

Телеэкран в этот момент замолчал. Уинстон снова поднял голову. Сводка! Но нет, просто сменили музыку. Перед глазами у него стояла карта Африки. Движение армий он представлял себе в виде схемы: вот черная стрела устремилась вертикально на юг, а белая – горизонтально на восток, прямо через хвост черной. Словно ища подтверждения своим картинам, он поднял голову и посмотрел на невозмутимое лицо на плакате. Можно ли представить, что второй стрелы вообще не существует?

Интерес его снова улетучился. Он выпил еще глоток джина, взял белого коня и сделал пробный ход. Шах. Явно, это был неправильный ход, потому что…

Непрошеное воспоминание всплыло в памяти. Он увидел освещенную свечой комнату с огромной кроватью под белым покрывалом, и самого себя, мальчика лет девяти-десяти, сидящего на полу, встряхивающего коробочку с костями и возбужденно смеющегося. Мать сидела напротив него и тоже смеялась.

Это было, наверное, за месяц до ее исчезновения. Момент примирения, когда сосущий голод в его животе прекратился и временно ожила прежняя любовь к матери. Он хорошо помнил тот день, ненастный дождливый день, когда вода струями стекала по оконной раме, а тусклый свет в комнате не позволял читать. Двое детей ужасно скучали в темной маленькой спальне. Уинстон хныкал и капризничал, предпринимая бесполезные попытки получить хоть какую-то пищу, слонялся по комнате, сбрасывал вещи с их мест и пинал стенные панели, пока соседи не начали барабанить в стену, а младшая сестренка беспрерывно вопить. В конце концов мать сказала: «Ладно, я куплю тебе игрушку. Хорошую игрушку – тебе понравится», – и она отправилась под дождем в маленький магазинчик поблизости, который время от времени работал. Она вернулась с картонной коробкой, в которой лежал набор «Змейки и лесенки». Он до сих пор помнил запах мокрого картона. Набор был очень плохого качества. Доска растрескалась, крошечные деревянные кубики вырезаны так плохо, что едва ли могли лежать на одной из сторон. Уинстон угрюмо и без особого интереса посмотрел на игру. Но затем мать зажгла огарок свечи, и они уселись играть на полу. Вскоре его уже охватил страшный азарт, он кричал и смеялся, когда блошки безнадежно карабкались по лесенкам и снова съезжали по змейкам почти к самому началу. Они сыграли восемь раз, и каждый выиграл по четыре кона. Его кроха-сестренка была слишком маленькой, чтобы что-то понимать в игре, но она, сидя у изголовья, тоже смеялась, потому что смеялись они. Целый день они наслаждались счастьем, как в его далеком раннем детстве.