Чтение онлайн

В непрерывном познании искусства ухищрений Система давно поняла, что истинно верующие создаются лицемерием, а не верой, которая по своей подавляющей природе неизбежно влечет сомнения, чреватые бунтом и безумием. Система также обнаружила, что настоящая религия не может быть ничем иным, кроме как хорошо упорядоченным ханжеством, доведенным до монополии и поддерживаемым постоянным страхом. Остальное уже было делом техники: всё от рождения до смерти, от рассвета до заката, привели к Системе, и жизнь истинно верующего превратилась в бесконечную череду движений и слов, подлежащих повторению; она не оставляла ему никакой свободы действий для мечтаний, сомнений, размышлений, случайных прозрений и, быть может, веры. С трудом Ати пришел к заключению: верить – значит не верить, а обманывать; а не верить – значит верить в противоположную идею, то есть обманывать самого себя и создавать ложную догму для другого. Так обстояло дело в условиях Единомыслия… а в свободном мире? Перед этим препятствием Ати отступил – он не знал свободного мира и просто-напросто не мог представить, какова связь между догмой и свободой, а также что из них сильнее, первое или второе.

В голове у него что-то сломалось, но он не понимал, что именно. Между тем, он ясно осознал, что больше не хочет быть тем человеком, которым до сих пор был в этом мире, внезапно показавшемся ему ужасно гадким и грязным; Ати сам возжелал метаморфозы, которая начинала зарождаться в муках и стыде, пусть даже она его убьет. Он хорошо понимал, что истинно верующий человек, которым он был до этого, умирает в нем, на смену ему приходит новая жизнь. Ати находил ее захватывающей, в то же время она неизбежно сулила жестокое наказание, несла уничтожение и проклятие для него самого, гибель и ссылку для его близких, поскольку, и это было очевидно, как божий день, он не мог сбежать из этого мира, он принадлежал ему душой и телом, неизменно и до скончания веков, когда от него не останется ничего, даже пылинки, даже воспоминания. Он даже безмолвно не мог оспаривать Систему: ему не в чем было ее упрекнуть и, по сути, нечего ей противопоставить; она исполняла свое предназначение. И кто вообще способен ее оспорить, пошатнуть, причинить хоть малейшее неудобство? Ничто ее не сломит, наоборот: она лишь сделается сильнее. Она такой и родилась – господствующей и величественно безразличной к миру и человечеству благодаря грандиозным амбициям ее создателей. В этом-то и суть, что Система – она вроде Бога; все происходит из нее и все в ней же и существует, добро и зло, жизнь и смерть. По сути, нет ничего, даже Бога, есть только она одна.

Аппарат обязательно вскоре обнаружит его и сотрет с лица земли, это несомненная и бесспорная истина, а возможно, машина уже давно настороже, да она и всегда находится в ожидании подходящего для удара момента, точно кот, который притворяется спящим, пока мышка не решит, что опасность уже миновала. Ати был лишь клеткой некоего организма, всего лишь муравьем в муравейнике, а ведь нарушение в одной точке моментально чувствуется во всем теле. Боль, мучившая его, должно быть, отдается щекотанием в глубинах Системы, из ее недр появляются необычные сигналы, зафиксированные инстинктом; они проявляются в вибрации струн или мыслительном потоке V, автоматически запускающемся в нервном центре локализации нарушений, верификации и бесконечно сложного анализа, который, в свою очередь, включает другие, не менее сложные механизмы коррекции, исправления, а при необходимости – и уничтожения, а затем перезагрузки и забвения, с тем чтобы предотвратить вредные воспоминания и приступы ностальгии, которые могли бы продолжаться впоследствии, и все это, вплоть до мельчайшей частицы информации, будет закодировано и архивировано в неторопливой безошибочной памяти, чтобы жевать и пережевывать до бесконечности, и в результате выходят указы властителей и практические наставления, призванные упрочить механизм и не дать будущему превратиться в нечто иное, кроме точной копии прошлого.

В Книге Аби, в ее первой части, главе 2, стихе 12 написано: «Откровение одно, единственное и универсальное, оно не требует ни добавлений, ни пересмотра, ни даже веры, любви или критики. Только Согласия и Покорности. Йолах всемогущ, Он сурово карает высокомерных».

Адалее, в части 42, главе 36, стихе 351 Йолах уточняет: «Высокомерного поразят молнии гнева Моего, он будет освежеван, расчленен, сожжен, прах его развеют по ветру, а его близких, предков и потомков, ждет печальный конец, и даже сама смерть не спасет их от Моего отмщения».

По сути, разум – всего лишь машина, слепой механизм, холодный вследствие самой своей чрезвычайной сложности, которая обязывает его все постигать, все контролировать и беспрерывно приумножать контроль и страх. В разнице между жизнью и машиной и заключается все таинство свободы, которой человек достигает лишь со смертью, а машина преодолевает без доступа к сознанию. Ати не был свободным и никогда им не станет, он силен лишь благодаря своим сомнениям и своим страхам, сейчас он чувствовал себя подлиннее, чем Аби, больше, чем Справедливое Братство и его спрутоподобный Аппарат, живее, чем вся инертная суетливая масса правоверных; он достиг осознания своего положения, и в этом заключалась его свобода: мы не свободны, но наделены возможностью бороться за свободу до самой смерти. Ему казалось очевидным, что настоящая победа кроется в заранее проигранных, но доведенных до конца битвах. На основании этого Ати понял, что смерть, которая настигнет его, будет его собственной, а не осуществленной Аппаратом, она будет следствием его личной воли, его внутреннего бунта, и никогда не станет наказанием за высокомерие или несоблюдение законов Системы. Аппарат может его уничтожить, стереть, даже переделать его, перепрограммировать, внушить ему безумную любовь к покорности, но Аппарат не сможет лишить его того, чего никогда не видел, никогда не имел, никогда не получал и не давал, но что тем не менее больше всего ненавидит и бесконечно преследует – свободу. Ати знал это так же, как любой человек знает, что смерть – это завершение жизни. Он знал, что свобода, эта неуловимая по своей сути вещь, является его отречением и концом, но в то же время и его оправданием, так как главная цель Системы – препятствовать появлению свободы, порабощать людей и убивать их; в этом ее интерес, а также единственное наслаждение, которое она может извлечь из своего жалкого существования. Раб, который осознает себя рабом, будет всегда свободнее и сильнее своего хозяина, пусть тот даже властелин всего мира.

Вот так, с мечтой о свободе в сердце, Ати и хотел умереть. Он этого жаждал, это стало необходимостью, так как он знал, что большего не получит и что жизнь в Системе означает не жизнь, а вращение в пустоте, ни для чего и ни для кого, и смерть, подобную тому, как разлагаются неодушевленные предметы.

Сердце у Ати стучало так сильно, что ему сделалось плохо. Странное дело – чем больше страх овладевал им, выворачивая чрево, тем больше у него появлялось сил. Он ощущал себя храбрецом. В глубине его сердца выкристаллизовывалось крошечное зерно настоящего мужества, этакий бриллиант. Ати обнаружил, не зная, как выразить это по-другому, если не софизмом, что жизнь достойна того, чтобы за нее умереть, потому что без нее все мы – мертвецы, которые никогда и не были ничем иным, кроме как мертвецами. И перед смертью он решил пожить той жизнью, которая возникает из тьмы, пусть даже на время вспышки молнии.

А ведь еще недавно он принадлежал к тем, кто желал смерти любому нарушителю правил Справедливого Братства. В случае серьезных проступков он присоединялся к самым суровым гонителям, которые требовали зрелищных казней, считая, что народ имеет право на эти моменты тесного единения, вызываемого брызгами горячих потоков крови и несущим очищение страхом, который извергался подобно вулкану. От этого вера Ати усиливалась и обновлялась. Однако на подобные требования его вдохновляла не жестокость или другое гнусное чувство; просто он верил, что любой должен отдавать Йолаху лучшее, с равной силой ненавидя врагов и любя ближних, одинаково вознаграждая добро и наказывая зло, как в мудрости, так и в безумии.

Бог пылок, и жить ради него надо со страстью.

Но все это, как теперь он совершенно уверился, были лишь слова, высеченные в его памяти едва ли не с рождения, непроизвольные реакции замедленного действия, внедренные в гены и непрерывно совершенствующиеся с возрастом. И внезапно ему открылась глубокая реальность психологической обработки, которая делала из него, как и из любого другого, ограниченную машину, гордящуюся своей ограниченностью; верующего, испытывающего счастье от собственной слепоты; зомби, приученного к покорности и раболепию, который живет автоматически, лишь по необходимости, и готов по щелчку пальцев убить все человечество. Это откровение озарило Ати светом, позволило ему увидеть то скрытое существо, которое овладело им изнутри и против которого он хотел восстать… да нет, на самом деле не хотел. Противоречие бросалось в глаза и было обязательным, ведь оно и являлось главным в психологической обработке! Верующего следовало постоянно поддерживать в точке, где покорность и бунт сливаются в любовной связи: покорность беспредельно восхитительнее, когда ощущаешь возможность освободиться, но по той же самой причине мятеж становится невозможным, ведь рискуешь многое потерять, жизнь и небо, и ничего не получить, а свобода в пустыне или в могиле – просто другая тюрьма. Без этого тайного соглашения покорность была бы слишком неопределенным состоянием, неспособным пробудить в сознании верующего понимание своей абсолютной ничтожности, а тем более – великодушия, всемогущества и безмерного сострадания своего властителя. Покорность порождает бунт, а бунт растворяется в покорности: вот что нужно, эта неразлучная пара, чтобы поддерживать самосознание. Таков путь: нельзя познать добро, не познав зла, и наоборот; таков принцип, согласно которому жизнь существует и продолжается только при наличии антагонистических сил и благодаря их противоборству. Каждому дан удивительный изворотливый ум; каждый мечтает о жизни, добре, мире, истине, братстве, приятном и спокойном постоянстве, однако добивается их, да еще с изрядным рвением, только посредством смерти, разрушения, лжи, коварства, власти, извращений и жестокой несправедливой агрессии. И в смешении исчезает противоречие; разногласия между добром и злом прекращаются, поскольку они есть два качества одной и той же реальности; вот так же едины действие и противодействие, приходящие к слиянию, чтобы обеспечить равновесие. Уничтожить одно означает уничтожить и другое. В мире Аби добро и зло не противопоставляются друг другу, они смешиваются, так как не существует жизни, чтобы познать их, отделить друг от друга и обнаружить их двойственность; они составляют единую и единственную реальность, реальность нежизни, или же смертожизни. В этом-то и заключается вся вера; вопрос добра и зла с точки зрения морали – это вопрос второстепенный и бесполезный, окончательно отброшенный; добро и зло есть ничто иное, как столпы устойчивости, не имеющие собственного значения. Истинная священная религия, Согласие, Гкабул, состоит в том, и только в том, чтобы провозгласить: нет Бога, кроме Йолаха, и Аби его Посланец. Все остальное – дело закона и судов; они превращают человека в покорного и прилежного верующего, а толпу – в неутомимые когорты, которые исполнят любой приказ любыми средствами, которые вложат им в руки, и при этом будут хором кричать: «Йолах велик, и Аби его Посланец!»

Чем мельче становятся люди, тем более великими и сильными они себя ощущают. И только в момент кончины они с изумлением обнаруживают, что жизнь им ничего не должна, поскольку они ей сами ничего не дали.

И какое значение имеет их мнение, если их высосала, как вампир, та Система, защитниками и рабами которой они стали? Хищник и жертва неразделимы в бессмысленности и безумии. Никто им не объяснит, что в жизненном уравнении добро и зло переставлены местами и что в итоге место добра заняло меньшее зло; уравнение не оставляет другого пути, так как установлено, что человеческим обществом можно управлять лишь посредством зла, причем зла постоянно растущего, чтобы ничто и никогда, ни снаружи ни изнутри, не могло ему угрожать. Таким образом, зло, которое противопоставляется злу, становится добром, а добро превращается в удобный способ принести зло и оправдать его.

«Добро и зло Мои, вам не дано различать их; Я посылаю и одно и другое, чтобы указать путь истины и счастья. Беда тому, кто не слышит Мой призыв. Я – Йолах всемогущий» – написано в Книге Аби (часть 5, глава 36, стих 97).

Ати хотел бы поговорить с кем-нибудь о своих волнениях. Облечь мысли в слова и произнести их, услышать в ответ насмешки, критику, а быть может, и одобрение, – ему это казалось необходимым на нынешнем этапе, когда гибель стала значительно ближе. Уже не раз у него возникал соблазн затеять разговор с каким-нибудь больным, санитаром, паломником, но он сдерживал себя: его могли принять за сумасшедшего, обвинить в богохульстве. Стоит проронить одно слово – и мир рухнет. Сразу сбегутся V, скверные мысли для них нектар. Он знал, как люди натренированы на предательство; он и сам усердно предавался этому занятию на работе в своем районе, особенно против соседей и друзей. Он был на хорошем счету и ему неоднократно аплодировали во время Днеград, или Дней наград, о нем писали в «Герое», авторитетной и очень уважаемой газете ПДПС, Правоверных добровольных поборников Справедливости.

С течением дней и месяцев он перестал воспринимать знакомые слова, которые постепенно принимали другие оттенки. За пределами влияния социального ошейника и полицейской машины, которые держали верующих на правильном пути, все понятия размылись – добро и зло, правда и ложь прежних четких границ, а вместо них проступали другие, причудливые и извилистые. Все стало туманным; все стало далеким и опасным. Чем больше копаешься в себе, тем больше увязаешь.

Изолированность санатория все усложняла, к ней добавлялись несчастья, идеологическая обработка ослабевала. Всегда находился какой-нибудь повод, чтобы помешать проведению занятий, а также благотворного скандирования и таких расслабляющих молитв, вплоть до отмены Святейшего Моления в Четверг: то на перекличке не хватало больных, то лавина или оползень перекрывали дорогу, то паводок уносил пешеходный мостик, то молния рассекала на части опору, то учитель местной школы срывался в ущелье, возвращаясь из города, то ее директор отправлялся в центр по вызову вышестоящих начальников, то надзиратель, повторявший молитвы, лишался голоса, то привратник не находил своей связки ключей; голод или холод, или эпидемия, или нехватка чего-нибудь, или массовое убийство – тысячи пустячных или смертельно серьезных препятствий. Вдалеке от цивилизации, когда все вот-тот развалится, бедствиям есть где разгуляться. Когда предоставлен сам себе и сидишь сиднем, когда лишен почти всего – напряжение становится чрезмерным, и вот ты среди жалких робких больных, которые смотрят в глаза смерти, скулят о своих горестях, блуждают от одной стены к другой, а ночью, в своей ледяной постели, затерянные во тьме, точно плот в океане, перебирают в мыслях, чтобы согреться, редкие счастливые воспоминания, всегда одни и те же, которые принимают навязчивое значение. Казалось, будто больные хотят заявить о чем-то; они куда-то двигались, возвращались, толпились. Иногда, в течение одного короткого момента, который старались растянуть, задерживая пленку воспоминаний, добавляя к каждому кадру новые обстоятельства и оттенки, больные ощущали, что возвращаются из небытия, что они все-таки существуют, что кто-то в эфире хочет говорить с ними, слушать их, предложить им свою помощь; что это какая-то сочувствующая душа, пропавший друг, доверенное лицо. Значит, есть в этом мире вещи, которые нам принадлежат, – не так, как вещи, которые продаются и покупаются, но как правдоподобие, утешение. Забыться, доверившись, – это счастье. Постепенно проявлялся незнакомый мир, в котором ищут незнакомые слова, которых никогда раньше не встречал, разве что мельком, как тени, мерцающие где-то в сумятице слухов. Одно слово очаровало Ати: оно открывало дверь во вселенную красоты и неисчерпаемой любви, где человек являлся богом, силою своих мыслей творившим чудеса. Безумное ощущение повергало его в трепет; понятие, которое обозначало это слово, не просто казалось реальным: все говорило о том, что лишь оно и есть единственно по-настоящему реально.