Чтение онлайн

Однажды ночью Ати услышал собственное бормотание под одеялом. Звуки выходили сами по себе, будто пробивали дорогу меж сомкнутых губ. Ати сопротивлялся, стиснутый страхом, потом расслабился и насторожил уши, чтоб услышать это слово. Электрический разряд пронзил его тело. У него перехватило дыхание, и он услышал, как его губы, запинаясь, по слогам повторяют очаровавшее его слово, которое он никогда не использовал и даже не знал: «Сво… бо… да… Сво… бо… да… Сво-бо-да… свобода… свобода…» Не закричал ли он ненароком? Не услышали ли его больные?.. Как знать? Это был его внутренний крик…

В то же мгновение замогильный гул горы, который наводил ужас на Ати со времени прибытия в санаторий, прекратился. Страх исчез, да и ветер приутих, и Ати вдохнул свежий, острый и воодушевляющий горный воздух. Из глубоких ущелий поднималась к вершинам веселая мелодия. Ати слушал ее с наслаждением.

Той ночью Ати не сомкнул глаз. Он был счастлив. Он мог уснуть и видеть сны, поскольку блаженство истощило его силы, но он предпочел бодрствовать и дать волю воображению. У этого счастья не было завтрашнего дня, поэтому хотелось успеть им воспользоваться. С таким же спокойствием он уговорил себя снова спуститься на землю, все рассчитать, мысленно подготовиться – ведь совсем скоро он покинет больницу и вернется домой, снова окажется у себя… в своей стране, Абистане, о которой, как он выяснил, он на самом деле ничего не знал и которую ему предстояло побыстрее узнать, чтобы получить шанс на спасение.

Прошли еще два тягостных, как могильная плита, месяца, прежде чем пришел дежурный санитар и сказал, что доктор одобрил разрешение на его выписку. Он показал Ати историю болезни. Там было два измятых листка, формуляр, заполненный при поступлении, и разрешение на выписку, на котором нервным почерком вывели заключение: «Держать под наблюдением».

Ати стало дурно. Неужели V засекли его грезы?

Ранним погожим апрельским утром Ати со щемящим сердцем покидал санаторий. Холод был все еще убийственный, но в его дуновениях уже угадывалась нота близящегося летнего тепла, один совсем ничтожный намек, однако его было достаточно, чтобы вызвать желание снова жить и бежать со всех ног.

Еще глубокой ночью караван приготовился к отправке. Не было недостатка ни в чем, ждали только приказа. Вся немногочисленная компания каравана в полном составе в терпеливом ожидании собралась у подножия крепости: ослы в привычном положении, валетом по двое, завтракали чахлой горной порослью; носильщики, устроившись поудобнее под навесом, жевали какую-то волшебную траву; охранники потягивали обжигающе горячий чай, с чисто военным удовольствием ковыряясь в затворах винтовок; а в стороне, вокруг горящей жаровни, с важностью закутавшись в полярные шубы и перебирая дорожные четки, стояли комиссар веры и его обслуга (среди них, незримый и озабоченный, один V, разум которого телепатически прочесывал окрестности). В перерывах между тихими репликами они шумно молились Йолаху, а втихомолку возносили хвалу Жабилу, горному духу. Спуск в скалах – дело нелегкое; он сложнее подъема, поскольку при пособничестве гравитации легко поддаться искушению идти быстрее. Бывалые люди, чертовы провидцы, без конца напоминали об этом новичкам, ведь человеку свойственно бежать в сторону падения.

Пассажиры каравана держались поодаль, под осевшим навесом, растерянные и испуганные, будто незаслуженно осужденные на смерть. Виднелись только белки их глаз. А по частому дыханию было понятно, что людям не по себе. Среди них были вырвавшиеся из западни и едущие домой пациенты, а также административные служащие, прибывшие за всякими бумагами и не желающие ждать благоприятного сезона. Среди прочих, опершись на сучковатую палку, закутанный в несколько непромокаемых от грязи бурны, стоял Ати. Он держал узел, в котором лежало все его имущество: рубашка, кружка, миска, пилюли, молитвенник и талисманы. Пассажиры ожидали отправки, переминаясь с ноги на ногу и похлопывая себя по бокам. Сияющий свет необъятного неба резал глаза, отчего веки потяжелели – они привыкли к сумрачной и неторопливой санаторной жизни. Там жесты, дыхание, зрение – все было направлено вниз, чтобы дать возможность выжить в до невозможности аскетической крепости, подвешенной в пустоте на высоте более четырех тысяч сикков.

Ати с сожалением вспоминал о ледяном аде больницы, ведь благодаря ему он выздоровел и предстал перед реальностью, о существовании которой раньше даже не задумывался, хотя это была реальность его мира и никакой другой он не знал. Есть такая музыка, которую слышишь только в одиночестве, за пределами социальных рамок и полицейского надзора.

Ати боялся возвращаться домой и одновременно с нетерпением ждал этого. Ведь именно рядом с близкими людьми – и против них – ему придется бороться; ведь именно там, посреди ежедневной суеты и неразберихи невысказанных слов теряется понимание глубоких вещей, прячась за поверхностным и притворным. Санаторий придал ему сил и открыл глаза на немыслимый факт: в их мире существует другая страна, как существует и отделяющая ее неведомая, а значит, непреодолимая и смертельная граница. Как можно воспринимать собственный мир, если даже не знаешь, кто живет в твоем же доме, только в другом конце коридора?

Очень занимательно задаваться вопросом, который сводит с ума: продолжит ли человек свое существование, если его перенести из мира реального в мир виртуальный? Если да, то может ли он умереть? А от чего? В виртуальном мире нет времени, а значит, нет и неурядиц, старости, болезней, нет и смерти. И как там можно покончить с собой? Станет ли и сам человек таким же виртуальным, как его мир? Сохранит ли он память о другой жизни, о смерти, суетливых людях, скоротечных днях? И разве можно назвать виртуальным мир, который позволит все это ощущать?

Ну да ладно, хватит домыслов, гипотез, игры ума; Ати уже тысячу раз перебирал их в своем воображении и ни до чего не дошел, кроме страхов и головной боли. А еще злости и бессонницы. И стыда с назойливой скорбью. А что действительно нужно срочно сделать – так это отправиться на поиски границ и пересечь их. На той стороне и увидим, что так долго и тщательно запрещают, используя разные хитрости, там и узнаем, с ужасом или облегчением, кто мы такие и каков наш мир.

Ати говорил это сам себе еще и для того, чтобы убить время, так как ожидание – источник тревоги и проблемных вопросов.

Внезапно отовсюду и ниоткуда, из какой-то далекой долины, донесся звук: сочный, мощный, наполненный плавностью и гармонией, он поднялся до вершины горы и до санатория, – прекрасное чарующее пение, эхо которого сплеталось и трепетало, чтобы затем странным образом, печально и поэтично, растаять. Ати нравилось слушать этот звук и мысленно следовать за ним по его затихающему пути до полного исчезновения в звездной тишине. До чего же приятно пение горного охотничьего рога!

Авангард каравана, вышедший из санатория при первых проблесках солнца, добрался до горных хребтов, до первой остановки – многофункциональной стоянки, где располагались лавки безлюдного сейчас базара, логово шамана и разнообразные административные конторы, которые гнездились в самом низу. Стоянка находилась за двадцать шабиров птичьего полета. Преодолеть такое расстояние хватало сил только у горного рога. В данном случае он оповещал, что дорога свободна и проходима. Это и был тот сигнал, которого ожидали.

Караван мог отправляться в путь.

Каждый час будет звучать охотничий рог со следующих горных хребтов, чтобы указать время и обозначить путь, а караванный горн станет отвечать им, что время, по воле Йолаха, идет своим чередом и пока не довело до полного изнеможения пассажиров – выздоравливающих больных, лишенных сил и альпинистских навыков, и несчастных чиновников, полностью потерявших форму.

В санатории наступил волнующий момент. Столпившись на террасах, у бойниц и на земляных валах вокруг крепости, больные смотрели вслед исчезающему в утренней дымке каравану. Они махали руками и молились скорее за храбрых путешественников, чем за самих себя, пленников изнурительных болезней. Мертвенно-бледные, какими они всегда и были, завернутые в свои обтрепанные и залатанные бурни из грубого полотна, окруженные странным светлым ореолом, они напоминали сборище привидений, пришедших поприветствовать конец чего-то непостижимого.

На изгибе тропинки, пересекающей остроконечную вершину, Ати обернулся, чтобы последний раз взглянуть на крепость. Когда он снизу вверх посмотрел на нее, укрытую дрожащим отсветом неба и подернутую дымкой, она впечатлила его своей величественной и даже наводящей ужас мощью.

У крепости была долгая история, которой не знали, но чувствовали. Казалось, она вечно стояла на этом месте, познала множество миров и несметное число народов и видела, как они исчезали один за другим. От тех времен почти ничего не осталось, разве что призрачная, насыщенная тайнами и шепотом атмосфера, тщета прежних неведомых дел и выгравированные в камне знаки: кресты, звезды, полумесяцы, начертанные грубо или изящно; кое-где изображения с непонятными каракулями в готической манере; в других местах – полустертые, безнадежно испорченные рисунки. Должно быть, они что-то означали, иначе их не стали бы вырезать: такое старание несомненно имело смысл; да и не будь они преисполнены столь большого значения, их не пытались бы затереть. Во время Великой священной войны крепость оказалась на линии фронта, проходившей вдоль горного хребта Уа, и была задействована во время боев; стратегическое значение крепости сделало ее неприступным военным объектом; укрепление в ее стенах сначала принадлежало Врагу, а затем народу верующих – или наоборот; в любом случае, она не раз переходила из рук в руки. В конце концов ее отважно и окончательно отвоевали солдаты Аби, ибо на то была воля Йолаха. Есть даже одна легенда, которая гласит, что в окрестностях осталось столько трупов, что ими можно заложить все ущелья Уа и запросто пройти по ним, как по ровной земле. Это очень даже возможно, ведь цифры потерь объявлялись астрономические, использованное оружие по своей мощи превосходило солнце, а битвы растягивались на десятилетия, уже никто и не знает, на сколько именно. Удивляет только, что крепость после таких невзгод осталась невредимой. Если даже половина тех рассказов, которые ходят по стране, правдивы, то можно с уверенностью сказать: где ни поставишь ногу в этой стране, наступишь на труп. Удручающее соображение, ибо невозможно избавиться от мысли, что в следующий раз, когда копнут землю, придет очередь и твоего трупа.