Чтение онлайн

На пятидолларовой купюре мы видим Авраама Линкольна, известного протекциониста, который во время Гражданской войны поднял ставки тарифов до самого высокого уровня{18}. На пятидесятидолларовой купюре представлен Улисс Грант, герой Гражданской войны, ставший президентом. Отвергая настойчивые требования Великобритании о введении в США свободной торговли, он как-то заметил: «Через двести лет, когда Америка получит от протекционизма все, что возможно, она тоже введет свободную торговлю».

Бенджамин Франклин, не разделяя теорию Гамильтона о «младенчестве промышленности», настаивал на введении системы покровительственных тарифов, но по другой причине. В то время земля в США почти ничего не стоила, что вынуждало американских производителей выплачивать зарплаты, почти вчетверо превосходящие средние в Европе, поскольку в противном случае рабочие убегали бы и открывали фермы (опасность была вполне реальной, если вспомнить, что прежде многие из них были фермерами). Поэтому, заявлял Франклин, американским производителям было бы не выжить, если бы их не защищали от конкуренции Европы с ее низкими зарплатами — или, как сейчас говорят, от «социального демпинга» (см. Тайну 10). Именно эту логику использовал ставший политиком миллиардер Росс Перо в дискуссии о НАФТА (Североамериканском соглашении о свободной торговле) в ходе президентской предвыборной кампании 1992 года — логику, которую охотно поддержали 18,9% американских избирателей.

Правда, как вы, безусловно, можете возразить, Томас Джефферсон (на редкой двухдолларовой купюре) и Эндрю Джексон (на двадцатидолларовой), святые-покровители американского рыночного капитализма, «тест министерства финансов США» успешно бы прошли.

Пусть Томас Джефферсон и был против протекционизма Гамильтона, но, в отличие от Гамильтона, который поддерживал патентную систему, активно выступал против патентов. Джефферсон полагал, что идеи — «как воздух», и поэтому они не должны принадлежать никому. При том внимании, какое большинство современных экономистов-рыночников уделяет защите патентов и других прав на интеллектуальную собственность, его взгляды потерпели бы в этой аудитории подверглись бы жесточайшей критике.

А Эндрю Джексон, этот защитник «простого человека» и финансовый консерватор (он впервые в истории США выплатил все федеральные долги)? К сожалению его поклонников, тест не прошел бы даже он. При Джексоне промышленные тарифы в среднем составляли около 35–40%. Вдобавок он был печально известен своим негативным отношением к иностранцам. Когда в 1836 году он отозвал лицензию полугосударственного (второго) Банка США, который на 20% принадлежал федеральному правительству США, одна из основных причин состояла в том, что «слишком большой долей» банка владеют иностранные инвесторы (главным образом, британские). И какова же эта «слишком большая» доля? Всего 30%. Если бы сегодня президент какой-нибудь развивающейся страны аннулировал лицензию банка на тех основаниях, что этим банком на 30% владеют американцы, министерство финансов США хватил бы удар.

И что мы имеем? Десятки миллионов американцев изо дня в день расплачиваются за такси и сэндвичи «Гамильтоном» или «линкольном», получая сдачу в «Вашингтонах», и не отдают себе отчета, что эти досточтимые политики — отвратительные протекционисты, которых обожает яростно критиковать большинство средств массовой информации их страны, как либеральных, так и консервативных. Нью-йоркские банкиры и чикагские университетские профессора неодобрительно качают головами, читая в «Уолл-стрит джорнал», купленном за «эндрю Джексона», статьи, в которых критикуются направленные против иностранцев выпады венесуэльского президента Уго Чавеса, и не осознают, что сам Джексон к ним испытывал гораздо большую антипатию, чем Чавес.

«Мертвые президенты» молчат. Но если бы они могли говорить, то рассказали бы Америке и остальному миру, что политика, проводимая сегодня их преемниками, представляет собой прямую противоположность методам, которые использовали они, чтобы превратить второстепенную страну с аграрной экономикой, опирающейся на труд рабов, в одну из величайших промышленных держав мира.

Когда экономистам-рыночникам напоминают о протекционистском прошлом США, они, как правило, возражают, что страна пришла к успеху вопреки, а не благодаря протекционизму. Они утверждают, что стране в любом случае был уготован быстрый рост, поскольку она богато наделена природными ресурсами и приняла множество целеустремленных и трудолюбивых иммигрантов. Говорят также, что большой внутренний рынок страны несколько смягчил негативные эффекты протекционизма, предоставив некоторую возможность конкуренции между местными фирмами.

Но недостаток этих аргументов в том, что, как бы неожиданно это ни звучало, США — не единственная страна, которая добилась успеха методами, идущими вразрез с теорией свободного рынка. Более того: как я подробнее поясню ниже, большинство сегодняшних развитых стран пришли к успеху, проводя именно такую политику{19}. И, учитывая, что это страны с очень разными условиями, нельзя сказать, что у всех них была некая общая ситуация, которая нейтрализует негативное влияние протекционизма и прочей «ошибочной» политики. Возможно, США выиграли от наличия большого внутреннего рынка, но что тогда сказать о крошечных Финляндии или Дании? Если вы считаете, что США помогло изобилие природных ресурсов, то как объясните успех таких стран, как Корея и Швейцария, которые не имели практически никаких природных ресурсов, достойных упоминания? Если иммиграция для США оказалась позитивным фактором, то что сказать обо всех остальных странах — от Германии до Тайваня, — которые потеряли часть лучших своих людей, уехавших в США и другие страны Нового Света? Аргумент об «особых условиях» попросту не работает.

Великобритания, страна, где, по мнению многих, был придуман свободный рынок, построила свое процветание на принципах, сходных с теми, что предлагал Гамильтон. И это не случайно. Хотя Гамильтон первым сформулировал утверждение о «младенчестве промышленности», многие из его методов были позаимствованы у Роберта Уолпола, первого английского премьер-министра, стоявшего у руля страны с 1721 по 1742 гг.

В середине XVIII века Великобритания занялась производством шерсти, «хай-тек» отраслью того времени, в которой лидировали так называемые Нижние земли (сегодняшние Бельгия и Нидерланды), и помогли ей в этом тарифный протекционизм, субсидии и прочие виды поддержки, которую оказывали местным производителям шерсти Уолпол и его последователи. Вскоре эта отрасль промышленности стала для Британии основным источником экспортных поступлений, что позволило стране импортировать продукты питания и сырье, позволившие ей в конце XVIII — начале XIX вв. начать промышленную революцию. Свободную торговлю Британия ввела только в 1860-х гг., когда ее промышленное господство было абсолютным. Как и США, которые на протяжении почти всего периода своего могущества (с 1830-х по 1940-е годы) были самой протекционистской страной в мире, так и Великобритания была одной из самых протекционистских стран в течение почти всего периода собственного экономического подъема (с 1720-х по 1850-е гг.).

Фактически все сегодняшние богатые страны использовали протекционизм и субсидии, чтобы развивать свои младенческие отрасли промышленности. Многие из этих стран (особенно Япония, Финляндия и Корея) также строго ограничивали иностранные инвестиции. С 1930-х по 1980-е гг. Финляндия, как правило, классифицировала все предприятия с долей иностранного капитала свыше 20% как «опасные». Некоторые из этих стран (особенно Франция, Австрия, Финляндия, Сингапур и Тайвань) для развития ключевых отраслей использовали государственные предприятия. Сингапур, известный своей политикой свободной торговли и благожелательным отношением к иностранным инвесторам, более 20% своей продукции производит на государственных предприятиях, тогда как в среднем по миру этот показатель составляет приблизительно 10%. Не слишком усердно охраняли нынешние богатые страны и интеллектуальную собственность иностранцев, а то и не охраняли вовсе — во многих из этих стран было вполне законным запатентовать сделанное другим изобретение, при условии, что тот — иностранец.

Бывали, конечно, и исключения. Нидерланды, Швейцария (до Первой мировой войны) и Гонконг редко прибегали к протекционизму, но и эти страны не следовали сегодняшним фундаменталистским доктринам. Утверждая, что патенты — искусственные монополии, противоречащие принципу свободной торговли (соображение, которое странным образом ускользает из поля зрения большинства современных экономистов-рыночников), Нидерланды и Швейцария вплоть до начала XX века отказывались защищать патенты. Гонконг, хотя и не на столь принципиальных основаниях, был до недавнего времени еще более знаменит попранием прав интеллектуальной собственности, чем две другие вышеупомянутые страны. Наверняка у вас — или хотя бы у кого-то из ваших друзей — есть знакомый, которому случалось покупать пиратские компьютерные программы, поддельные часы «Ролекс» или «неофициальную» футболку «Кэлвин энд Хоббс» из Гонконга.

Большинство читателей, возможно, назовут мой исторический экскурс противоречащим здравому смыслу. После того, как им многократно повторяли, что политика свободного рынка больше всего благоприятствует экономическому развитию, они будут озадачены, узнав, что большинство стран сегодня используют подобные, казалось бы, вредные методы — такие как протекционизм, субсидии, регулирование и государственная собственность на промышленные предприятия — и тем не менее богатеют.

Ответ заключается в том, что по нескольким причинам эти вредные методы были на самом деле методами полезными — учитывая уровень экономического развития, на котором в то время находились эти страны. Первая из причин — аргумент Гамильтона о «младенчестве промышленности», на котором я подробнее останавливаюсь в одной из моих книг под названием «Злые самаритяне», в главе «Мой шестилетний сын должен получить работу». По тем же основаниям, что мы отправляем детей в школу, а не заставляем их конкурировать с взрослыми на рынке труда, развивающимся странам надо защищать и взращивать собственных производителей, до тех пор пока те не станут способны конкурировать на мировом рынке самостоятельно, без посторонней помощи. Во-вторых, на ранних стадиях развития рынки функционируют не слишком эффективно по разным причинам: плохой транспорт, плохой обмен информацией, малый объем рынка, который облегчает манипулирование им со стороны крупных участников, и так далее. Это означает, что государство вынуждено активнее регулировать рынок, а некоторые рынки иногда даже специально создавать. В-третьих, на этих этапах правительству необходимо многое делать самому, через государственные предприятия, по той простой причине, что в частном секторе недостаточно фирм, готовых взять на себя крупномасштабные проекты, связанные с высоким риском (см. Тайну 12).