Чтение онлайн

Вот, например, картинка Перова «На могиле сына». С точки зрения иноплеменного взора — ничего интересного, средняя сентиментальная буржуазная продукция. Уж столь смиренная нагота духа, что впору ее и не заметить. Но именно потому, что она оказалась связана в русском сознании с романом «Отцы и дети», с утверждением, что смерть все примиряет и что лишь вечная жизнь, следующая за смертью, разрешает любые конфликты, в то время как жизнь земная в лучшем случае конфликты сглаживает, пройти мимо этой картинки просто так невозможно. Помните: «Есть небольшое сельское кладбище в одном из отдаленных уголков России. Как почти все наши кладбища, оно являет вид печальный: окружавшие его канавы давно заросли; серые деревянные кресты поникли и гниют под своими когда-то крашеными крышами, каменные плиты все сдвинуты, словно кто-то подталкивает снизу... Но между ними есть одна... К ней, из недалекой деревушки, часто приходят два уже дряхлых старичка — муж с женою. Поддерживая друг друга, идут они отяжелевшею походкой; приблизятся к ограде, припадут и станут на колени, и долго, горько плачут, и долго, и внимательно смотрят на немой камень, под которым лежит их сын; поменяются коротким словом, пыль смахнут с камня, да ветку елки поправят, и снова молятся, и не могут покинуть это место, откуда им как будто ближе до их сына, до воспоминаний о нем... Неужели их молитвы, их слезы бесплодны? ... О, нет! Какое бы страстное, грешное, бунтующее сердце ни скрылось в могиле, цветы, растущие на ней, безмятежно глядят на нас своими невинными глазами: не об одном вечном спокойствии говорят нам они, о том великом спокойствии „равнодушной“ природы; они говорят также о вечном примирении и о жизни бесконечной...» Ибо: «Пусть никто не страшится смерти, ибо нас освободила смерть ...

Смерть, где твое жало? ад, где твоя победа? Воскрес Христос — и ты повержен. Воскрес Христос — и пали злые духи. Воскрес Христос — и радуются Ангелы. Воскрес Христос — и жизнь вступила в свои права. Воскрес Христос — и ни одного мертвого в гробу. Ибо Христос, воскресши из мертвых, положил начало воскресению всех умерших. Ему слава и власть во веки вечные. Аминь«.

Можно этим утешаться.

Умереть, погибнуть, издохнуть

Пляска жизни

Харитонов Михаил

— Итак, друзья! — Влад приподнял тяжелую, как артиллерийский снаряд, кружку, над которой стояла твердая на вид пена.

— Ergo bibamus, — поддержал его Валентин, поднимая бокал сухого красного вина и — ловко, левой — поправляя платочек в кармашке пиджака. Пиджак был, разумеется, светлый, строгих линий, от Burberry; с платочком Etro он выглядел несколько вычурно, но Валентин вообще отличался известной экстравагантностью, а сегодня к тому был повод.

— Короче, за то, чтобы... — попробовал выразить мысль Саша. Он был парнем простым и всех этих вытребенек с латынью и платочками не понимал в принципе. Но радость сближает, так что он смотрел на Валентина вполне благосклонно, хотя и не без скепсиса.

— Ну вот... за это, — перебил, а потом сдал назад Егор. Тощий, длинный, ехидный, он только что приехал из редакции, где верстал что-то очень срочное. Там он, кажется, уже успел клюкнуть, — скорее всего, все по тому же поводу, — и был твердо намерен продолжать в том же духе. Бутылек с беленькой — единственный на нашем пивном и винном столе — он предусмотрительно подвинул к себе.

— Может, водки все-таки? — спросил я, глядя на бутылку. — Вроде в таких случаях водку полагается.

— А мне, пожалуйста, глинтвейн, — Натали поймала взглядом пробегавшую с подносиком официантку и умело тормознула ее возле себя. — Или... — крохотная пауза, — или нет, наверное, все-таки «Бейлис» со льдом... и коньяк.

— Коньяк! Именно коньяк! — крикнул Владик, вмиг позабыв про свою пивную башню. — Милая девушка, у вас есть коньяк? Вот у вас тут «Ной»...

— «Ной» выпили, — девушка сыграла лицом то, что обычно делают руками, — сегодня гостей много, сами видите.

В подвальчике на Никольской и в самом деле было как-то густо, плотно от люда. Все столики были не просто заняты, а именно что забиты, за каждым сидело не двое-трое, а четверо-пятеро, кто-то теснился на лавках, какой-то худосочный мужичок мотался по залу, ища стул. Стульев не было.

— Ну хотя бы «Арарат» есть? — не отставал Влад. — У нас такое событие, а мы, можно сказать, сидим сухие...

— Влад, — подал голос Валентин, — прости, но ты задерживаешь процесс.

— Подожди, коньяк закажу, — огрызнулся Влад, но без злости.

— У тебя пиво есть, да и много чести, — отбрил Валентин.

— Ладно, — буркнул Влад, теряя интерес, — крылышек жареных принесите, что ли, и греночки черные... А не хотите к нам присоединиться? — задал он ненужный вопрос.

— Я на работе, — стопроцентно предсказуемо ответила официантка.

— Жаль, очень жаль, — Влада распирало, — все-таки не каждый день такой праздник.

— Жаль, что не каждый, — заметил Валентин, поигрывая бокалом. — Ну, чтоб побольше таких моментов в нашей жизни!

На тему русского отношения к смерти понаписано немало, в основном разнообразных глупостей. По большей части вся дурь производилась в те времена укромные, теперь почти былинные, когда слова «духовность» и «соборность» звучали без подхихика, и еще не пропали в нетях поклонники «русского космизма», отличающие «циолковского» от «федорова». Сейчас, кажется, этого уже в заводе не осталось.

Что представляет собой смерть в плане общественном.

Тут нам на помощь приходит этимология. Корень слова — индоевропейский: мьрть, санскритское mrti, латинское mort, далее везде. Интересна, однако, первая буква. С-мерть — это буквально «своя» смерть, точнее — смерть своего. Смерть — это всегда смерть близкого. То, что случается с врагами — это не смерть, а гибель (от «гнуть», ура, мы ломим, гнутся шведы: вот в этом самом смысле, и отсюда же слово «загнулся» в смысле «скончался»). Если же с жизнью расстается человек презренный, неважно, свой он или чужой — такой не умирает, не гибнет, а подыхает: совсем неприглядная картинка, тельце испускает вонючую душу, которая рассеивается в воздухе.

Теперь о том, откуда такая разница.

Смерть своего — это, конечно, трагедия и все такое. Но после него остается его место в жизни, или, как сейчас говорят, социальная роль. А это в большинстве случаев не так уж и плохо, поскольку место наследуется. Посудите сами: вот умер вождь, патриарх, просто старший — так значит, вождем, патриархом и старшим станет кто-то другой, да и другие тоже подвинутся на социальной скамеечке повыше. От умершего остаются также «пожитки», «животишки», «задница» — все эти слова обозначают наследуемое имущество, более-менее ценное, которое можно поделить между живыми. Что в условиях дефицита ресурсов — событие приятное.

Отсюда и двусмысленность архаических похоронных обрядов, включающих в себя не только скорбь, но и веселье. Есть чему радоваться: человек достойно прожил, добра нажил, и вот теперь это добро, вместе с почетом и уважением, переходит другим, которые тоже хотят попользоваться.

С мертвого врага спрос другой. Он не занимает места среди своих — ведь он враг. Убить врага можно защищаясь, мстя или грабя. Все это вещи по-человечески понятные, но не столь почтенные, как наследование. Убивать, чтобы тебя не убили — кто бы спорил, надо, потенциальные толстовцы в древности жили плохо и недолго и потомства не оставляли; но ведь и особенной чести и прибытка от самозащиты нет. Далее: собственность, купленная железом, всегда уважалась больше, чем купленная золотом, — но все-таки не так, как доставшаяся от родителей. Месть сладка и иногда даже почетна — но все-таки ничего не дает в плане жизненных перспектив. Так что гибель врага — не то что смерть своего: горя от нее никакого, но и радости не то чтобы полные штаны. И хотя вернуться из похода с добычей и рабами на веревке не в пример лучше, чем хоронить любимого дедушку, но... Вот то-то и оно, что «но».

Презренные же людишки — это те, с кого и взять-то нечего. Они не умирают, не гибнут, а именно что подыхают. Процесс физиологический, как у животного, которое тоже подыхает. Просто «душа вон».

Тут пора бы сказать два слова о том, что, собственно, в этот момент происходит — не с точки зрения чистой биологии, а по мифу.

Итак, что такое «душа вон». Душа — это, попросту говоря, дыхание. Обитает она, — как указывает, например, Даль в одном из своих разысканий, — в ямочке на шее, под кадыком. Если помните «Москву — Петушки» — в то самое место Веничке вогнали шило. Вот оттуда-то она и уходит, когда «уже всё». Отсюда происходит довольно многое. Например, неполиткорректное представление о том, что «у бабы души нету», или, по крайней мере, ее заметно меньше, чем у мужика — потому что у женщины нет кадыка, и где ж душе поместиться. Или смутно памятное нам выражение «закадычный друг» — в смысле «задушевный», «близкий». Впрочем, этимологический словарь Крылова дает другое, циническое объяснение: «Выражение „залить за кадык“ означает „выпить спиртного“, „напиться“; из этого-то выражения и образовалось прилагательное „закадычный“, которое в сочетании закадычный друг первоначально означало „друг по застолью, по выпивке“ и лишь впоследствии приобрело значение „задушевный“, „близкий“». Ерофеевский Веничка не увидел бы большой разницы — как не видел ее и автор поэмы, со свистящей дыхательной трубкой как раз в этом самом месте... Впрочем, это уже пошла лирика, а тема у нас суровая, поэтому особенно расслабляться не будем.