Чтение онлайн

— А когда Ельцин не прошел в Верховный Совет, и никто еще не знал, что Казанник уступит ему свое место, я встретил Ельцина у входа во Дворец съездов — он стоял один, такой потерянный, одинокий, как в воду опущенный. И я ему сказал: «Борис Николаевич, не расстраивайтесь, сейчас кто-нибудь обязательно в вашу пользу снимется. Вы же наш Дэн Сяопин, его тоже вначале отовсюду исключали, а потом он всех победил», Ельцин на меня посмотрел так с надеждой и говорит: «Правда? Вы так думаете?» То есть я ему установку дал, как Кашпировский.

Вобликов вообще считает, что у него есть какой-то мистический дар. Накануне съезда ему приснился сон — в зале Кремлевского дворца депутаты вскакивают с мест, орут, раздеваются догола, размахивают пиджаками, дерутся. «Пророческий сон», — скромно поясняет Вобликов.

— А еще я всегда примерно знал с точностью до трех-пяти голосов, каким будет результат голосования. Наверное, такой был выброс адреналина, что в голове включался компьютер какой-то. Один японский журналист это заметил и еще до голосования каждый раз меня спрашивал, чем все закончится, чтобы, значит, в Японию раньше всех передать.

В остальном у народного депутата Вобликова все складывалось не так чтобы очень хорошо. Членом постоянно действующего Верховного Совета он не стал, нужно было где-то работать, а на родной завод не брали — горком не рекомендовал. Снова пришлось идти на дискотеку в родной ДК — несколько месяцев депутат подрабатывал диджеем.

— Выручила Раиса Максимовна Горбачева. В перерыве заседания на Втором съезде мы с ней разговорились, и она рекомендовала меня на постоянную работу в комиссию по труду и социальным вопросам. Раиса Максимовна ко мне очень по-матерински отнеслась — ну, понятно, парень из провинции, никого у него нет, никто не поможет. Да и я понимал, что все мы в какой-то степени — ее с Михаилом Сергеевичем дети, поэтому их внимание дорогого стоило.

В отличие от революционного Первого Второй съезд был достаточно мрачным мероприятием, и не только потому, что во время этого съезда умер Сахаров.

— Эйфория быстро прошла, — вспоминает Вобликов. — Я ездил по стране, встречался с людьми, видел, какое у них настроение, они начали в нас разочаровываться, и я тоже начал разочаровываться. Не все идет так, как хочешь, нету больше сил. Да и общество, честно говоря, не созрело. В какой-то момент просто хотелось положить мандат на стол и бросить все к чертовой матери, но я сдержался. Мы пришли туда в восемьдесят девятом романтиками, идеалистами. А уходили разными людьми. Кто-то оказался циником, кто-то просто негодяем. Вот это было очень неприятно.

Себя Владимир Вобликов сравнивает с мальчиком из известного рассказа Пантелеева «Честное слово», которого поставили охранять какую-то будку и забыли отпустить домой. Осенью 1991 года Борис Ельцин назначал губернаторов и представителей президента в регионах — как правило, из числа народных депутатов СССР и РСФСР при условии их лояльности новым демократическим властям. Губернатором Калининградской области стал народный депутат России Юрий Маточкин, представителем президента — коллега Вобликова по союзному съезду Тамара Полуэктова. А Вобликов не стал никем.

— Этими назначениями занимался Геннадий Бурбулис, и я у него тоже был на собеседовании, — говорит Вобликов. — И честно ему сказал, что Горбачева предавать не собираюсь, поэтому ни на какие должности у Ельцина не претендую. Я вообще очень нервно реагировал на все те события, в депрессию впал на несколько месяцев.

Я уточнил: в депрессию — в смысле запил? Вобликов обиделся, оказался непьющим.

После депрессии Владимир Вобликов пытался заниматься бизнесом. Вначале с какими-то сокурсниками из Николаева пытался организовать компанию по утилизации списанных военных кораблей инновационным методом «шнуровых зарядов» в сухом доке, но у украинцев на это не было денег, и проект заглох. Потом начал возить из Германии замороженные торты для московских кондитеров, но, как говорит теперь, «без связей бизнес невозможен». Связи у него, впрочем, и у самого были, точнее — одна связь. Еще на Первом съезде депутат Вобликов познакомился с Юрием Болдыревым, который в девяностые вначале заседал в Совете Федерации, потом работал зампредом Счетной палаты, и на обоих этих постах брал Вобликова к себе помощником. Когда Болдырев из Счетной палаты ушел, Вобликов уехал к родителям, которые к тому времени из Калининградской области вернулись в родную Липецкую. Теперь пишет картины маслом и, — очевидно, чтобы уже окончательно походить на настоящего шукшинского героя, — готовит новый проект — запуск в космос большой зеркальной плоскости, чтобы в перспективе освещать солнечными зайчиками районы Крайнего Севера в полярную ночь, а для начала устроить день посреди ночи на открытии сочинской Олимпиады. Говорит, что идею уже запатентовал, осталось найти инвестора.

В начале восьмидесятых у калининградской молодежи была мода на немецкий нацизм — на стенах домов рисовали свастики, делали себе татуировки с какими-нибудь лозунгами, написанными готическим шрифтом, и так далее. Сам, кстати, помню — в первом классе мы ходили на экскурсию в Музей янтаря, находящийся в старой немецкой крепости, и мой одноклассник Дима, показывая на полустершуюся надпись латиницей на стене, сказал мне: здесь, мол, написано «Умрем, но не сдадимся!», и я подумал, что это, наверное, героические советские воины написали, и только годы спустя понял, о чем говорил Дима. Так вот, Вобликов рассказывает, что однажды в своем ДК он увидел в туалете нарисованную на стене свастику и подумал, что было бы неплохо после дискотеки ее стереть. А когда пришел с тряпкой, свастика оказалась уже перечеркнутой, и рядом было написано: «Вот вам х... й, коммунизм мы построим!», и Вобликов понял, что если ему удалось воспитать в Гусеве такую молодежь, то жизнь свою он прожил не зря.

Очевидно, эта история может утешить его и сегодня.

Искусство капитулировать

Кто пойдет в атаку

Храмчихин Александр

Я уже почти обо всем написал.

О том, что профессия военного — отнюдь не такая же, как все остальные профессии. Потому что только она, одна единственная, подразумевает обязанность умереть.

О том, что за деньги можно убивать, но за них нельзя умирать. Поэтому «профессиональная», т. е. наемная армия страну от внешней агрессии защитить не способна, у нее не та мотивация. Умирать можно только за идею.

Про то, что с идеями, за которые можно умирать, сейчас большие проблемы. Постмодернизм, гедонизм и феминизм, поразившие западный мир и часть развивающегося, убивают воинскую службу. Поэтому начинают «ломаться» и утрачивают боевой дух даже такие образцы стойкости и готовности воевать, как Израиль и Тайвань. А уж европейские армии превращаются в какое-то позорное недоразумение, паразитов, бессмысленно пожирающих деньги налогоплательщиков. Единственная цель их военнослужащих, если таковые случайно оказываются в боевых условиях, — сохранять целостность собственных шкур любой ценой. Поэтому совершенно непонятно, в чем смысл существования этих армий.

Про то, что в связи с утратой гражданами западных стран желания умирать за что бы то ни было, в их армиях все большую долю военнослужащих составляют иностранцы, представители развивающихся стран. Они весьма неприхотливы, но высокими боевыми качествами не отличаются, причем не только из-за более низкого уровня образования и технической подготовки. Они ведь тоже пошли в армию отнюдь не за тем, чтобы умирать, а наоборот — чтобы хорошо жить: наградой за службу должно стать гражданство той страны, в армии которой они служат.

Еще я много писал о тех, кто сознательно выбирал смерть, причем это был именно свободный выбор. Про четырех неизвестных танкистов, два дня сдерживавших наступление целой немецкой дивизии в июне 1941 г. под городком Расейняй в Литве. Про моряков лесовоза «Ижора» (гражданских моряков!), не сдавшихся линкору «Тирпиц» и ценой своих жизней спасших два союзных конвоя. Про отряд боевых кораблей под командованием адмирала Маньковского и про тральщик «Китобой» под командованием лейтенанта Ферсмана, готовых сражаться с многократно превосходящим противником исключительно за честь Андреевского флага и умереть за нее (в обоих случаях это было даже не на войне). Про бриг «Меркурий», принявший бой с двумя линейными кораблями турок и выигравший это невероятное сражение (в данной ситуации, как это нередко бывает, добровольный выбор смерти помог выжить тем, кто сделал такой выбор).