Чтение онлайн

— Человек этот застыл, словно окаменел. Но он жив. И он слышит то, что вещают ему голоса, идущие свыше. И когда этот человек считает нужным, то услышанное передает нам, обычным людям. Правда, передает так, что разобрать сообщение может далеко не всякий. Об этом поведал нам старейшина. И сейчас, по его словам, человек, сидящий на холме у излучины великой реки, с ветром, идущим из-за гор, известил нас вот о чем: не далек тот момент, когда люди перестанут есть друг друга; пока что уходить от традиций, данных предками нельзя, но придет час на вашу землю, вместе с которым из дальней северной страны явится человек; у этого человека будет звезда на ладони; помните, человек этот будет для вас, для всего вашего племени знаком великих и неизбывных перемен к лучшему. Почитайте его! Ибо весь путь его земной направлен на то, чтобы жизнь людей на этой земле сделалась лучше. По миру несет он звезду свою, свет от которой мир хранит. И как только пройдет этот человек через вашу деревню, начинайте ждать того великого часа, после которого вам уже не придется поедать себе подобных. Так сказал старейшина. Было же все это двадцать три года тому назад. Старейшина давно покинул это мир. Нынче в статусе старейшины нахожусь я — живу только не в джунглях, а на той стороне горной гряды, на берегу великой реки. И мне уже несколько лет не нужно принимать участия в наших ритуалах. С той поры и человек с холма у излучины великой реки не давал никак знать о себе. Но наш народ не забыл о предсказании, прилетевшем некогда с ветром из-за гор. Все здесь ждали тебя. И вот дождались. Да, чуть не забыл рассказать про еще одно знамение. Два года назад я сидел у самой воды нашей реки, смотрел, как бежит вода, как солнечные лучики играют в спешащих струях… И вдруг увидел, что река несет бутылку из-под шампанского. Был бы кто другой на моем месте, он бы, конечно, не узнал, что это такое. Но я ведь провел несколько лет в Москве, потому не понаслышке знаю, каково оно — советское шампанское. Стремглав кинулся я в воду, схватил эту бутылку в надежде отведать того славного напитка, что так часто пили мы в общаге на Юго-Западе вашей великолепной столицы. Но не тут-то было — никакого шампанского в бутылке не было и в помине. Зато была там бумага…

На этих словах Африканыч снял с плеча холщовую сумку с изображением университетской высотки и выудил оттуда зеленоватый очечник, внутри которого оказалась свернутая трубочкой бумажка.

— Храню с той поры это послание в бутылке, — с гордостью сказал Африканыч. — Ты разверни и читай.

Я так и сделал. Это действительно было послание, хоть и содержалось в нем всего лишь одно слово: «Рушель». Думаю, нет смысла пересказывать то, что ощутил я, едва только развернул бумажку из очечника. Во всяком случае любые сомнения относительно моей миссии здесь (а возможно, не только здесь, но и вообще в мире) отпали. Я верю, что не зря держу путь на тот самый холм у излучины великой реки. У меня все получится. Судьба на моей стороне, а это для меня всегда было важнейшим показателем качества того, что я делал, делаю и, смею надеяться, буду делать. Я непременно дойду до своей цели, дойду хотя бы для того, чтобы эти люди больше не ели себе подобных. Все мои пафосные мысли были прерваны Африканычем:

— А ту самую бутылку из-под шампанского, в которой лежало это послание, ты, Рушель, уже видел на шапке нашего вождя.

И мы рассмеялись. Видимо, поучившись в Советском Союзе, мой собеседник перестал испытывать должный пиетет по отношению к вождям любого ранга и пошиба. Очевидно, что все сведения, которые я получил от Африканыча, только укрепили меня в вере в собственную удачу. Предстоял путь за горы, к реке. И дальше к тому самому холму, к тому самому человеку, что много веков восседает на этом холме и занимается тем, что… Впрочем, потерпите еще совсем немного — пока я не могу разглашать всего, что уже знал на момент начала путешествия, но скоро, очень скоро мне это будет позволено в полной мере.

Ночь я провел в одной из хижин туземной деревни. Хижина эта, как рассказал мне Африканыч, прежде принадлежала ему, а теперь жил в ней его старший сын с семьей. Ну а на утро практически все обитатели деревни вышли провожать меня на великую мою миссию. Когда мы проходили мимо того странного сооружения, что намедни заметил я на центральной площади, то я не мог не спросить у Африканыча, каково предназначение этой конструкции.

— Это, — отвечал Африканыч, — вышка от кабанов.

Сначала я решил, что мой новый товарищ таким образом шутит, но Африканыч не рассмеялся, даже не улыбнулся, а пояснил:

— Как-то раз летом мы ездили от университета в Куйбышевскую область в стройотряд. Там в деревне коровник строили. И вот возле сельских огородов с картошкой я тогда такие вышки и увидел. Узнал, что при их помощи местные оберегают урожай от незваных гостей из леса, от кабанов. Ну а когда вернулся в Гвинею и стал вспоминать, как хорошо было все в СССР, то вот и решил тогда сохранить память в виде вышки, поставив ее здесь.

— И что кабаны? — спроси я Африканыча.

— Боятся, не приходят, — с грустью в голосе ответил старик-студент.

Как я и предполагал вчера, путь мой к великой реке лежал по той самой тропинке, которая просматривалась между гор и по которой пришел ко мне Африканыч. По тропе этой со мной пошел только Африканыч, все же прочие туземцы остались у края деревни, повинуясь, как я понял, воле своего вождя, давшего сигнал остановиться.

— Так надо, — пояснил Африканыч. — Вообще людям нашего племени можно подходить к реке. Но сейчас их присутствие может отпугнуть от тебя духов воды. А их помощь в процессе путешествия до холма у излучины тебе очень пригодится. Ведь плыть придется на лодке.

Признаться, это для меня стало неожиданностью, ведь я был уверен, что пойду просто пешком по речному берегу. Но лодка так лодка, даже и лучше. Мы миновали ущелье и вскоре из-за поворота показались кусочки голубой воды. Так бывает, когда едешь к морю, и первые его фрагменты уже то тут, то там мелькают, самого же его во всей красе некоторое время еще не видно. Так было и теперь. Но когда вода показалась вся, то стало сразу понятно: великая река прекрасна! Синяя вода под желтым солнцем в зелени берегов. Мы немного прошли вдоль кромки воды. Африканыч явно наслаждался тем впечатлением, которое произвела на меня вся эта красота. А к тому же река эта была еще и живая, обитаемая. На водной глади скользили куда-то по своим делам лодки, управляли которыми по преимуществу мальчики-подростки, управляли, надо сказать, умело и резво. Плескалась рыба, разноцветные птицы пытались эту рыбу изловить, одной это удалось прямо на моих глазах, но бедная рыба так хотела жить, так мечтала вернуться обратно в эту прекрасную реку, что умудрилась извернуться и ударить свою потенциальную губительницу хвостом. Птица от неожиданности, и, возможно, от боли растерялась, а растерявшаяся птица, как известно, начинает щелкать клювом. Одного такого щелчка было достаточно, чтобы рыба вылетела прочь и, крутясь, упала в родную свою водную стихию. По берегам реки почти повсюду виднелись хижины — не столь убогие, как в деревне каннибалов за горами, но и не похожие на особняки современных олигархов.

— Вот и твое транспортное средство, — сказал Африканыч, показывая на длинную лодку с одним, но двусторонним веслом, какие практикуются на современных байдарках.

Мы стали прощаться. Прощаться навсегда, ведь мой обратный путь от холма у излучины великой реки лежал уже не здесь, не проходил мимо этой, оказавшейся по воле судьбы столь гостеприимной деревни. Только один вопрос меня мучил все это время, пока мы общались с Африканычем. Я стеснялся его задать, но теперь, когда до моего отплытия оставались считанные минуты, я понимал, что другого шанса спросить у меня уже не будет. С детства у меня есть привычка: когда хочешь что-то сделать, сказать, спросить, но или боишься, или стесняешься, то просто в уме отсчитай в обратном порядке от десяти до одного, и после того, как скажешь «один», делай, говори, спрашивай. Только поклянись самому себе, что поступишь именно так. Вот и сейчас я прибегнул к этому способу. И число «один» просвистело в моем сознании тогда, когда я уже сел в лодку. По старой моей клятве дальше последовал вопрос:

— Африканыч, вот ты сказал, что, согласно знамению, пройдет какое-то время после моего прихода сюда, и твой народ перестанет есть себе подобных. А что будет с моим народом? Что ждет цивилизацию? С нами-то что может случиться?

— А разве сейчас вы не едите друг друга? — вопросом на вопрос ответил Африканыч и оттолкнул мою лодку от берега.

Течение подхватило судно и понесло вниз по великой реке. И пока несла меня вода до первого поворота, пока не скрылась лодка за ним, Африканыч все стоял на берегу и махал мне рукой на прощание. У меня же в голове все звучали и звучали последние слова старика-студента, сказанные мне. Едим ли мы себе подобных? Чем больше думал я над этим вопросом, тем больше понимал, что да, конечно, едим. Не прямо, нет, но, может быть, было бы лучше, если бы прямо. Во всяком случае процесс пожирания происходил бы тогда быстрее и не был бы столь драматичен, как тот, что принят в нашей, с позволения сказать, цивилизации. Такие вот невеселые мысли еще некоторое время одолевали меня. Но такой я человек, что подолгу не могу печалиться даже тогда, когда есть для этого не только повод, но и причина. Для избавления от скорбной мысли мне сначала понадобилась одна очень простая вещь: напомнить самому себе, что стало поводом к риторическому (как оказалось) вопросу Африканыча. А поводом стал мой вопрос — что ждет мой народ? Логика тогда предельно проста: если гвинейские туземцы, руководимые вождем, шапку которого украшает бутылка из-под советского шампанского, очень скоро перестанут друг друга есть, то стало быть, представители моего народа, представители европейской цивилизации вообще тоже в те же, вероятно, дни прекратят поедать себе подобных. Так значит, не зря я прилетел в эту страну, не зря шел по ней, не зря подвергался опасности возле каннибальского костра, а теперь не зря плыву по искрящейся воде великой реки, плыву туда, где возвышается холм с сидящим там человеком. Поразмышляв таким образом, я смог не только преодолеть печаль, вызванную словами Африканыча, но позволил себе полюбоваться на берега, мимо которых скользила по гладкой поверхности воды моя лодка. Я знал со слов Африканыча, что если все будет нормально, то к нужной мне излучине течение великой реки принесет меня на будущее утро. Значит, на реке я проведу фактически сутки. Еды мне хватит, ибо мои запасы пополнились изрядно плодами трудов верных мне туземцев-каннибалов. И если лодка не подведет, то можно и не причаливать к берегу до самого холма вовсе. Еще есть шанс ускорить движение моего судна при помощи двустороннего байдарочного весла, но Африканыч предупредил меня, что ускорение такое будет стоить слишком дорого в плане отдачи сил, а приблизит меня к цели не то что бы очень. Я решил довериться моему товарищу и положиться целиком и полностью только на скорость и силу течения. Веслом же только задавал нужное направление, если лодка моя устремлялась вдруг в сторону от необходимого курса. Впрочем, это случалось не часто, а потому сверхдостаточно было времени, чтобы рассмотреть берега.

Левый берег почти сплошь был затянут зеленью джунглей. Нечто подобное мне приходилось видеть, путешествуя по рекам в Юго-Восточной Азии. Лишь изредка среди лиан мелькала не менее зеленая, чем эти лианы, крыша какой-нибудь лачуги. А однажды я увидел несколько стоящих почти впритык друг к другу добротных деревянных домов, похожих внешне на дачные домики нашей средней полосы, только, пожалуй, ярче выкрашенные по фасаду. Не иначе как живут тут новые африканские; вокруг царит убожество, а они не стесняются выставлять напоказ свое богатство. Однако, повторюсь, дома были редкостью среди джунглей. Лодки, спешащие куда-то по водам великой реки, тоже можно было встретить лишь там, где поблизости было какое-никакое жилище. Только в отличие от места начала моего плавания лодками теперь управляли не мальчики-подростки, а взрослые и сильные физически мужчины. Течение здесь стало быстрее, поэтому плыть против него мог только человек с достаточно развитой мускулатурой. Мне было проще — течение само несло меня к заветной цели и только радовало своей скоростью и мощью. Возле домов людей практически не было. Видел женщину, которая полоскала белье, будто дело было у нас на Волге или на Дону, и только цвет кожи отличал эту туземку от какой-нибудь доморощенной Анфисы или Аксиньи начала прошлого века. Видел еще игравших с мячом мальчишек — будущие звезды африканского футбола. И еще совсем неожиданно, вдалеке от жилья возник вдруг из джунглей громадный чернокожий воин: стоило только взглянуть на раскраску его лица и торса, чтобы сразу понять — так выглядит настоящая боевая раскраска; да и вооружен он был, отнюдь не клюшками для гольфа и не шарами для боулинга, а длинным копьем и луком со стрелами. Грозно этот воин посмотрел на меня, но никаких действий не предпринял, а то ведь, кто его знает, что могут замышлять местные против человека с иным цветом кожи. Вот, пожалуй, и все люди, которые встретились мне за весь день на левом берегу великой реки.

Куда как любопытнее было смотреть на правый берег. Немного поодаль начинались холмы, а перед ними простиралась равнина, укрытая ковром из разных цветов и пахучих трав. Да, Африка — это не только песок Сахары от горизонта до горизонта и не только непролазные джунгли тропиков. Знаете, на какой-то миг я даже забыл, что нахожусь в Африке — так похож был этот пейзаж на те, что можно встретить в России: цветистый луг, за ним не то холмы, не то курганы, солнечный день, томящиеся на крыше мира облака… Долгое время правый берег не баловал меня людьми или хотя бы следами их обитания. Потому, вероятно, поначалу я чаще бросал взоры на берег левый. Но вот прямо посреди цветистого луга стали появляться маленькие домики. Или только с фарватера реки казались они маленькими? Интересно, из чего сделаны окна в этих домиках? Стекла ведь туземцы еще не знают. Неужели из бычьего пузыря, как у наших предков в Древней Руси? Домиков становилось все больше и больше, стали среди них появляться и каменные строения, в которых, должно быть, по здешнему климату и жарко даже. За то уж точно никакой экваториальный ливень не страшен — крыши выглядят очень прочно, а материал, из коего они сработаны, напоминает черепицу, которая так популярна в странах на побережье Балтики. О диво! Стали попадаться дома в два, в три и даже в четыре этажа! Не иначе на моем пути лежит крупный город. И правда, как могла река не привлечь к себе мегаполис! Так повсюду заведено, и Африка в этом плане не исключение. Людей все больше, попадаются машины. Сверяю с картой — действительно, в этом месте находится хоть и небольшой, но город. До нужной мне излучины ничего такого похожего на мегаполисы потом уже не будет, однако мне и этот не сказать, чтобы был сильно интересен — как-то невольно отклоняюсь от фарватера поближе к противоположному левому берегу; не хочется привлекать лишнее внимание к себе. И вместе с тем размышляю: ведь прошло всего несколько часов, как побывал я в деревне, уровень развития населения которой не дотягивает (и это мягко говоря) до хотя бы относительных представлений о том, какой должна быть жизнь человека; более того, ни на секунду не забываю, что все, кого я видел в этой деревне, включая и замечательного Африканыча, каннибалы, а проще говоря — людоеды. И не сказочные, не легендарные, а самые что ни на есть реальные. И жертвы их тоже реальны. И я, ваш покорный слуга, едва не стал одной из таких жертв. Но лишь чуть отплыл по реке — и вот, пожалуйста, город, цивилизация, жизнь, надо полагать, бьет ключом. Даже со стороны ничуть не хуже какого-нибудь Сибирского или Уральского районного центра. Так буквально соседствуют здесь первобытный мир каменного века и век в полном смысле этого слова нынешний. Контраст внешне весьма разителен — в городе люди одеты фактически так, как одеваются в Европе. Ну, скажем, как одеваются на европейских курортах в те месяцы, когда воцаряется пляжный сезон. Как одеты жители каннибальской деревни, я уже описал на наиболее примечательных образцах, на вожде-«боярине» в первую очередь. Большинство же туземцев там никак не одето, если не считать набедренной повязки. И самое главное отличие… Но только я подумал о том, что этим самым главным отличием будет наличие каннибализма в деревне и его отсутствие в городе, как вспомнил последние слова Африканыча и все мои размышления по этому поводу. И сразу все эти дома, машины, люди обрели для меня совсем иной смысл: и здесь тоже одни поедают других; при этом тот, кто еще недавно восседал во главе пиршественного стола, усеянного человеческим останками, вдруг оказывается в тарелке на этом столе; и, возможно, не в виде главного фирменного блюда этого сезона, а всего лишь одной из разновидностей легкой закуски. Выбраться же вновь СО стола ЗА стол шансов нет — съедят и даже не оставят косточек. Весь мир таков. Эти невеселые мысли вновь овладели мною, пока я проплывал мимо гвинейского города, что расположился на правом берегу великой реки примерно на середине пути между деревней каннибалов и холмом, на котором несколько веков сидит человек. И к этому человеку мне нужно попасть во что бы то ни стало. Если судьба окажется и в этот раз благосклонна ко мне, то холм этот увижу я завтра через пару часов после рассвета.