Чтение онлайн

Довольно мило с его стороны, но мне сейчас только этого не хватает!

– Нет, не надо.

Я поднимаю на него глаза, по моим щекам бегут слезы. Дэвид крепко обнимает меня и уводит из ресторана. Я беззвучно плачу.

– Все будет хорошо, – утешает он.

– Нет, ничего не будет хорошо. Я замужем!

Я вырываюсь, сажусь в машину и вижу его недоуменное лицо. Я завожу мотор, а он подходит и стучит по стеклу.

– Это сейчас не так важно. Если я буду нужен тебе, я рядом. Обещай, что будешь себя беречь. И позвони мне.

В его глазах я вижу нежность. Понимание и доверие. Словно в трансе я еду по городу в направлении автобана, и тут телефон звонит снова.

– Прости, что мешаю… – начинает Клаудия и умолкает, услышав, что я плачу. – Господи, что случилось?

– Родители попали в аварию. Я не знаю, живы ли они… И я сказала Дэвиду, что замужем… – Больше я не могу говорить.

– Тихо, тихо. Все по порядку. Что с родителями?

– Только что позвонил Клаус и сказал, чтобы я сейчас же ехала домой, что он ждет звонка из Испании и что мои родители лежат в больнице. Пока я тут с любовником… – И я опять начинаю реветь.

– А, поэтому он оставил мне такое сообщение на автоответчике. Он был в панике. Я только что прослушала свои сообщения и хотела сказать тебе, чтобы ты обязательно перезвонила домой. Дорогая, я могу чем-то помочь?

– Нет, я не знаю, – всхлипываю я, – Зуза скоро, наверное, будет у меня, и мы попытаемся выяснить, что же все-таки случилось.

Через двадцать минут я подъезжаю к дому. Клаус пытается успокоить Зузу, дети застыли, сидя на диване, только Кацли и Казимир, как всегда, воюют: слышно лай и шипение.

– Где ты была? – сквозь слезы спрашивает моя сестра.

– У Клаудии!

– Что ты в это время забыла у Клаудии?

– Какая разница? – отвечаю я резко. – Давай лучше подумаем, что делать.

– Я смотрю рейсы в Интернете, – вмешивается Клаус, – вы должны вылететь завтра первым же самолетом!

Он поступает разумно, сохраняет трезвый рассудок и не медлит.

– Куда нам лететь и кто будет смотреть за Йонасом и Викторией? – Зуза в полной растерянности.

Клаус уже позвонил Мартину и объяснил ему ситуацию. Тот сразу же выехал. Клаус выяснил: мы летим либо до Валенсии, либо до Аликанте, план рейсов уже у него на мониторе. Самолет отправляется завтра в семь утра из Кёльна, в девять мы будем в Валенсии. Клаус онлайн снимает нам машину и распечатывает план дороги. Когда приезжает Мартин, Зуза подскакивает, летит ему навстречу и начинает безудержно рыдать. Как же он ей все-таки нужен!

В четыре утра Зуза приехала к нам на такси. Пора. Все время пути до аэропорта и в самолете мы молчим, не можем проглотить и кусочка пищи и страшимся того, что нас ждет. Так как у нас только ручной багаж, мы сразу же покидаем здание аэропорта. Фирма, предоставляющая автомобили напрокат, находится как раз напротив выхода, в бело-желтом фургоне. Здесь нам вручают ключи от машины и факс от Клауса. Он забронировал для нас в Дении номер на двоих в отеле «Лос-Анджелес». Без пяти десять мы выезжаем в Аликанте по трассе АР7. Нам предстоит проехать ровно девяносто километров. Апельсиновые плантации по обе стороны дороги я даже не замечаю. На слишком большой скорости – я выжимаю все из бедного «клио» – мы мчимся по автобану, и я радуюсь, что местные полицейские, судя по всему, ушли завтракать.

Родители находятся в частной клинике Сан-Карлос в Дении. Я ставлю машину поддеревом, на последнем затененном месте. Мы молча выходим, после кондиционера сразу чувствуем, как здесь жарко, и идем к входу. За стойкой на рецепции сидит улыбчивая блондинка за сорок. Она записывает наши фамилии и просит пройти в зал ожидания. Секунды превращаются в минуты, минуты – в часы. Нервы напряжены до предела, организм отчаянно просит никотина, но я держу себя в руках.

– Может, пойдем покурим? Я больше не вытерплю, – просит Зуза, словно прочитав мои мысли.

– Давай, – отвечаю я с облегчением.

Мы сообщаем даме на рецепции, что на минутку отойдем, и присоединяемся к другим курильщикам на улице. Все время кто-то ходит туда-сюда. Мы уже почти забыли, зачем сюда приехали, когда доктор Санчес, пожилой мужчина, обращается к нам на ломаном немецком. Мы идем в его кабинет. Пока я медленно опускаюсь в тяжелое кожаное кресло, доктор Санчес начинает говорить. О том, что случилось, у него немного информации. Произошло все примерно в десяти километрах от Дении, по дороге в Аликанте. Моего папу стал обгонять грузовик и, почти не сбавляя скорости, врезался в их машину. Оба пассажира получили тяжелые травмы… После некоторого замешательства доктор Санчес сообщает, что наша мама сегодня утром скончалась.

Я вообще не реагирую, ничего не чувствую, просто тупо смотрю на него и понимаю сказанное только тогда, когда Зуза издает душераздирающий вопль. Я обнимаю ее, пытаюсь успокоить… У нее по щекам бегут слезы. Проходит целая вечность, пока я пересохшими губами и почти отсутствующим голосом осведомляюсь о состоянии отца.

– Он жив, но состояние критическое. Очевидно, во время аварии он получил инфаркт и сейчас без сознания. Сильное внутреннее кровотечение, и если его быстро не остановить… Дела не очень хорошие, если можно так выразиться.

– Нам можно к нему? – спрашивает Зуза упавшим голосом.

Доктор Санчес кивает. Взявшись за руки, мы идем по коридорам клиники в отделение интенсивной терапии на первом этаже. Медсестра дает нам переобуться, халаты и шапочки и, после того как мы все это надели, нажимает кнопку. Двери открываются. Мы слышим, как работают многочисленные аппараты, к которым подключен наш отец. Как ужасно!

Мы садимся у кровати. Я осторожно трогаю отца за руку, глажу его пальцы и замечаю, что он шевелится. Зуза разговаривает с ним, говорит, что мы здесь и заберем их с мамой домой; что все будет хорошо и что он нам очень нужен. Слышит ли он нас?

Меня как будто оглушили. Я чувствую пустоту внутри: в душе все выгорело, как после взрыва. Потом – я утратила всякое чувство времени – появляется доктор Санчес. Спрашивает, хотим ли мы видеть маму. Мы молча идем за ним. Она лежит в полутемном прохладном помещении. На ней легкое летнее платье. Волосы причесаны, а на губах легкая улыбка, словно она спит и видит сладкий сон. Я осторожно целую маму в лоб. Просто не верится, что она больше никогда не откроет глаза, никогда больше не крикнет «Андреа-а-а-а!» и вообще больше никогда ничего не сделает.

Я хочу навсегда запомнить ее лицо именно таким, с этим безмятежным выражением, чтобы потом долго вспоминать его.

У нас с мамой никогда не было особенно теплых отношений. Она была не тем человеком. Ее врожденная и развитая в балете дисциплина определяла и отношение к окружающему миру. Она всегда владела собой и находила выход из любой ситуации – кроме приступов клаустрофобии, тогда гасили свет.

Зуза садится со мной рядом, берет маму за руку и изливает ей душу. Я выхожу из комнаты, чтобы дать Зузе возможность попрощаться. Я это сделаю позже.