Чтение онлайн

За последние годы его контора мало изменилась: темно-коричневые открытые шкафы с разнообразными сувенирами и пожелтевшими фотографиями. Коричневый кожаный диван в приемной, как и паркетный пол, видел и лучшие времена. Томас приглашает нас войти и огибает свой тяжелый письменный стол, на котором громоздятся бумаги. В воздухе висит густой сигаретный дым. Мы с Зузой садимся в обтянутые красным бархатом кресла и терпеливо ждем. Сказать нечего. В последние дни Томас помогал нам, как мог, и разрешал за нас разные бюрократические формальности. То, что он нам зачитал, для меня, во всяком случае, не стало большой неожиданностью, но то, что все так дотошно перечислено, оставляет странное ощущение. Кроме квартиры в пентхаусе, где родители жили в последнее время, у них был еще и дом в Брюле, четыре объекта средней величины в Кёльне, акции, страховки и неожиданно большая сумма наличными. Когда ровно через час Томас закончил, мы с Зузой не могли вымолвить ни слова. Томас дает нам полезные советы, и прежде всего – спокойно все обдумать.

Мы выходим на улицу, воздух свежий, дует приятный ветерок. Час назад над городом бушевала настоящая летняя гроза, которой мы совершенно не заметили. Мы проголодались и уселись в первом попавшемся кафе.

– Нужно заехать на квартиру и посмотреть, что делать с вещами, – говорю я с полным ртом.

Зуза молчит и бросает многозначительные взгляды на свой сэндвич.

– Завтра? – спрашиваю я.

– Да, побыстрее. Я хочу уже с этим разделаться, – говорит она, больше обращаясь к своему сэндвичу, чем ко мне.

Шкаф матери оказывается настоящей сокровищницей. Кроме вещей, которые мы знали, у нее еще были вечерние платья с подходящими туфлями, платья-коктейль, ящик белья… Я невольно рассмеялась: родители и правда не собирались расставаться с жизнью. Подзываю Зузу, и мы продолжаем рыться в вещах вместе. В коридоре, где лежит моя сумка, раздается писк.

Меня радует, что впервые за это время я почувствовала легкое головокружение от скорой встречи с Дэвидом. Только вот когда? Я знаю: скоро.

Через четыре часа мы закончили. Мы варим кофе, и от вида пустых шкафов наворачиваются слезы. К счастью, кто-то звонит в дверь, нужно взять себя в руки. Мартин вызвал курьера, чтобы отвезти коробки и пакеты в Красный Крест. Последующие дни мы проводим в квартире родителей. Мы с Зузой много разговариваем и еще больше плачем. Роемся в фотоальбомах, смотрим старые фильмы, которые снимал папа, предаемся воспоминаниям о том, как мама готовила, и с каждым днем все больше отпускаем их. Когда мы достаем из сейфа мамину шкатулку с драгоценностями, глаза у нас становятся квадратными. Там все блестит и сверкает, и что самое приятное – у мамы все настоящее. Она что, тайком привезла с собой драгоценности царской семьи? Мы задумываемся.

– Обычно жена получает от мужа пару каратов, если тот сходил налево. Как думаешь, наш папа любил погулять? – спрашивает Зуза, подмигивая.

– Нет, конечно, нет. А если и да, то я все равно не хочу об этом знать. Кстати, а тебе уже что-нибудь презентовали?

– Если бы! Мне презентуют только тупые разговоры, и послушать Мартина, так это я сама во всем виновата.

– Что-о? – Наверное, я ослышалась.

– Да, серьезно. Очень может быть, что он от меня ожидает подарка, потому что я такая ужасная и не оставила ему другого выбора. Давай сменим тему, иначе я выкину его, как только приеду домой.

– Как вообще дела?

– Без понятия. Мы любезно общаемся друг с другом, но я понимаю, что больше не уважаю его и не знаю, как это лечится.

С этими словами Зуза захлопывает шкатулку.

После похорон прошло три недели. Сегодня вечером у меня встреча с Дэвидом, раньше просто не было времени. В семь я должна быть у него. Я немного нервничаю, стоя перед шкафом. Наше последнее свидание никак не назовешь романтичным и приятным. У меня такое впечатление, что он догадывался, что именно я хотела ему сказать. Его признание, перед тем как я узнала об аварии, было очень похоже на прощание. В самом конце я покаялась ему, что замужем. Но при каких обстоятельствах? Интересно, как он об этом заговорит? Я уже готовлю себя к тому, что это наша последняя встреча, потому что на данный момент я совершенно не представляю, как оставлю Клауса. Через полчаса я сижу в машине, на моих ресницах тушь, за ушами «Опиум». Перед его дверью я на мгновение задерживаюсь, думая, что, может, лучше просто развернуться и уехать, но отбрасываю эту мысль и нажимаю кнопку звонка. Он звучит очень породному. Сто десять ступенек, дверь открывается, и из колонок доносится песня Дэвида Кавердейла «Неге I go again on my own». [4] К чему это? Именно эта песня? Я слышу голос Дэвида, Дэвида Вагнера:

– Заходи. Я как раз открываю бутылку вина. Ты же выпьешь?

– Да. – Это все, что могу произнести я.

В растерянности я стою посреди комнаты, крепко прижав к себе сумку. Дэвид выходит из кухни с двумя бокалами в руках. Он потрясающе выглядит, от него исходит какое-то магнетическое притяжение. Судя по всему, он недавно проснулся. Он неспеша ставит бокалы на стол, на секунду отводит от меня взгляд, сначала кладет руки мне на плечи, а затем обхватывает ладонями мое лицо, целует меня, и нас охватывает страсть. Не прерывая поцелуя, мы срываем с себя одежду и делаем то, что делают влюбленные. Моя жизнь – моя двойная жизнь – продолжается!

Мы уже долго лежим в кровати, почти не разговариваем и пристально смотрим друг другу в глаза, пока мои не наполняются слезами и я начинаю плакать навзрыд. За последнее время я испытала слишком сильную бурю чувств. Лежа в объятиях Дэвида, я рассказываю ему, что произошло за эти недели, и, сама того не замечая, говорю и о Клаусе. Дэвид лежит и молча меня слушает.

– Знаешь, у меня не плохая семья, но и не хорошая – такая, в которой семнадцать лет подряд один только быт. Мы с мужем нормально ладим, но наши чувства за эти годы изменились. Жизнь превратилась в череду привычных событий, и мы понимаем друг друга без лишних слов. С одной стороны, я это очень ценю, с другой – это скучно. Наш диалог как-то прервался. Иногда мне кажется, что мы многое делаем по привычке. И я, с тех пор как познакомилась с тобой, чувствую, будто проснулась от летаргического сна. Последние годы я была больше матерью и женой, чем любимой женщиной. Клаус и я. Мы,по-моему, уже затерялось в море повседневных проблем. Мы редко что-то делаем вместе, мало смеемся, и меня иной раз поражают его взгляды на жизнь. Раньше мы почти всегда думали и чувствовали одинаково, были на одной волне, а сейчас я иногда спрашиваю себя: знаю ли я вообще человека, с которым прожила семнадцать лет?

– Да вы же стали чужими друг другу! – восклицает Дэвид.

– Наверное, это так.

– Ты его еще любишь?

У меня в горле застревает ком, потому что так прямо меня об этом еще никто не спрашивал – даже я сама. Я лежу в постели с мужчиной, с которым на данный момент счастлива, рассказываю ему о своем муже и пытаюсь выяснить для себя, люблю ли я его. Разве не абсурдная ситуация? Уклоняясь от ответа, я целую Дэвида и уговариваю принять вместе душ.

– Нет, так просто ты не отделаешься. Сразу прямого ответа я не требую, но ты должна пообещать, что подумаешь над этим. Потому что я Fie хочу надолго оставаться вторым!

Это было сказано четко и ясно! Целуясь, лаская друг друга, брызгаясь мыльной пеной, мы набираем в ванну воду. Но когда я перед зеркалом сушу волосы и крашу ресницы, то читаю в своих глазах невысказанные вопросы.

Когда я захлопываю дверцу машины и уезжаю домой, уже полночь. В голове проносятся тысячи недодуманных мыслей. Действительно ли мы с Клаусом стали чужими друг другу? Как вдохнуть в наши отношения новую жизнь и хочу ли я этого? Смогу ли я расстаться с отцом моих детей? Смогу ли превратить недолгий бурный роман с Дэвидом в стабильные отношения? И хочет ли Дэвид вообще отношений со мной? Насколько сильны мои чувства к нему? Хочу ли я поменять Клауса на него? И смогут ли дочери меня понять? Какой будет моя жизнь, когда через десять лет мне будет пятьдесят, а Дэвиду только тридцать шесть? Или у меня просто-напросто кризис среднего возраста – недуг, приписываемый, как правило, мужчинам в возрасте сорока лет? Сзади кто-то сигналит, и я замечаю, что задумалась и стою при зеленом свете.