Чтение онлайн

Она слышит меня и оборачивается с ножом для чистки овощей в руке. Затем расслабляется и возвращается к работе. Я сажусь на ящики рядом с морозилкой; в голове всё еще стучит.

Я люблю ее. Кровное родство или нет — она семья.

Она была мне матерью, когда мне это было нужно. Не тогда, когда мне было пять, десять или пятнадцать. А когда мне было двадцать три, двадцать семь и тридцать. Когда я понял, что жизнь становится только сложнее, и что мы все — лишь заготовки, которые дорабатываются до самой смерти.

Подойдя ко мне, она берет меня за подбородок, приподнимает его и осматривает мое лицо.

Вернувшись к столу, берет кружку и наливает чай из стоящего рядом чайника.

Несет его мне.

— Пей.

Я киваю, забирая кружку.

Пью медленно, но глотки становятся всё больше и больше, и, к счастью, желудок это принимает. Честно говоря, я никогда не любил чай, но тепло успокаивает.

Я ставлю пустую кружку, пока она нарезает овощи на день.

— Как часто ты думаешь об этом? — спрашивает она.

Когда я не отвечаю, она смотрит на меня, а я — на нее.

— Ты уже пробовал что-нибудь сделать? — настаивает она.

Я качаю головой, давая ей хотя бы это.

Если бы я что-то попробовал, меня бы здесь не было.

Она перекладывает нарезанный сельдерей в контейнер, закрывает крышкой, достает вымытую морковь из дуршлага и кладет на разделочную доску.

— Тебе стоит поговорить...

— Нет, — отрезаю я.

Я пару раз ходил к врачу, но прошлой ночью я сказал Крисджен больше, чем тому парню за три визита. Он был самодовольным и считал себя вправе указывать, и как только я совершил ошибку, упомянув о службе в армии, на этом всё и закончилось. Это стало для него простым и удобным объяснением всего, что со мной не так, хотя я признался, что чувствую себя скверно еще с детства.

Я знал, что есть и другая помощь — другие врачи, — но больше никогда об этом не думал. Я слишком занят, деньги слишком дороги, и никто в Заливе больше никогда бы мне не доверял, узнай они об этом. Особенно мужчины.

Поэтому я затолкал это поглубже. Я отключил мозг. В некоторые дни это даже не требовало усилий. Чувства приходили и уходили так же быстро.

Другие дни давались тяжело. А теперь, в последние месяцы, тяжело всегда. Шум бьет по ушам. Комнаты кажутся слишком тесными. Еда на вкус как песок.

— В последний раз, когда я видела твою маму, — говорит мне Мариетт, — она улыбалась и обнимала людей, она накрасилась и выглядела так хорошо, — она улыбается своим воспоминаниям, но затем улыбка меркнет. — Именно тогда мне стало страшно, потому что я поняла: она всё решила, — она режет морковь одну за другой. — Она была счастлива, потому что знала, что скоро всё закончится.

Меня здесь не было. Арми никогда мне об этом не рассказывал. А я никогда не спрашивал, какими были те дни перед концом.

— Моя голова — это чертова адская дыра всё время, — мои глаза горят от истощения. — Может, она думала, что станет обузой, если останется.

— И всё же никто не рад, что ее нет.

Люди могли бы обрадоваться, если бы не было меня. А может, и нет.

Может, Даллас и Трейс были бы счастливее, если бы не чувствовали себя обязанными оставаться. Может, Арми бы почувствовал, что у него есть своя собственная жизнь. Может, это я испортил Айрона.

— Ты всегда был другим, — задумчиво произносит Мариетт. — Даже в детстве ты был тише. Замыкался в себе. Обдумывал всё глубже, чем остальные. Чувствовал тьму и всегда замечал ее первым. Был слишком чувствителен к этому миру.

Она смотрит на меня сверху вниз.

— Но именно эта часть тебя и спасла нас. Мы всё еще здесь только благодаря тебе.

Я смотрю на свои колени, едва заметно качая головой.

— Мы с моей семьей можем оставаться здесь благодаря тебе, — продолжает она. — У людей есть еда в холодильнике, и они под защитой — благодаря тебе. Ты планировал, предвидел и выворачивал свой мозг наизнанку, просчитывая каждый следующий шаг, чтобы защитить то, что принадлежит нам. Ты слишком много думаешь и прячешься, так что никто толком тебя не знает. Это делает тебя пугающим и непредсказуемым. Никто не сможет сделать то, что делаешь ты. У Арми кишка тонка. Трейс и Айрон хотят другого, а Даллас хочет сжечь всё, что видит. Ты — тот, о ком мы знаем: он всегда будет здесь.

Я не могу на нее смотреть.

— Твои слабости — это твои сильные стороны, — говорит она мне. — Что бы я делала без тебя?

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как мышцы на руках напрягаются снова и снова.

Мариетт наливает немного супа в одноразовый контейнер и протягивает мне. Я беру его; тепло просачивается сквозь пластик к моей руке.

— Ешь, пока горячий, — приказывает она.

Я делаю глоток, затем еще один, съедаю кусочки курицы и лапшу, и чем больше ем, тем сильнее разгорается аппетит.

Я слегка улыбаюсь.

— Мне нравится твой суп, — шепчу я.

Она возвращается к работе.

— Это рецепт Крисджен, — говорит она. — Она готовит для тебя всю еду.

Мое тело согревается.

Я доедаю суп и возвращаюсь к дому; вижу, как Трейс выкатывает мусорные баки на дорогу, пока Даллас загружает пикап. Арми пристегивает Декса, чтобы отвезти к няне, а Марс выбегает из дома с обедом и рюкзаком.

И мне не пришлось ни на кого орать, чтобы всё это было сделано.

Арми останавливается и смотрит на меня. Я отворачиваюсь и иду к гаражу, открываю кран со шлангом. Стягиваю футболку, отбрасываю ее в сторону, наклоняюсь и подставляю затылок под струю ледяной воды.

Это помогает. Я стою так с минуту, пока не замерзаю настолько, что даже при желании не смог бы ни о чем думать, и чувствую, как под кожей закипает прилив энергии. Закрываю кран и снова натягиваю футболку.

Подхожу к пикапам в тот момент, когда они собираются садиться внутрь. Медлю секунду, но заставляю себя произнести:

— Я поеду с вами.

Арми замирает, так и не закрыв дверь. — А?

— Я возьму «Фокс Хилл» вместе с Трейсом.

Я направляюсь к другому пикапу, кивком приказывая Трейсу бросить мне ключи.

Он вздыхает, обходя машину со стороны пассажирской двери.

— Ну и как мне теперь бухать на работе? — ворчит он. — Дерьмо.

Арми бросает на меня долгий, последний взгляд, прежде чем завести двигатель. Он уезжает в сторону дома няни, а я собираюсь сесть за руль, но слышу музыку. Оглянувшись, замечаю Пейсли и Крисджен, которые прыгают у бассейна под какую-то песню Оливии Ньютон-Джон.

Розовый. Она напоминает мне вещи цвета фламинго. Водные пистолеты, домики на деревьях и свежескошенную траву. Я чувствую запах солнцезащитного крема, и всё это напоминает мне о детстве.