Чтение онлайн

Каким образом старший сын Татьяны и Трофима оказался замешан в материнскую месть, можно только гадать. Толион сам решил наказать отца за свое полуголодное существование, то ли мать подучила его донести. Соседи считали, что именно Татьяна толкнула сына на донос, того же мнения держались и Морозовы (Трофим недвусмысленно заявил об этом на суде). Татьяна, однако, отрицала свое участие: «Павлик надумал, я не знала, он со мной не советовался». Но, зная уровень развития Павла, трудно представить, что он был способен на такую инициативу.

О чем же донес Павлик? Согласно приговору суда, Трофим, «…будучи председателем сельсовета, дружил с кулаками, укрывал их хозяйства от обложения, а по выходе из состава сельсовета способствовал бегству спецпереселенцев путем продажи документов». Иными словами, Трофим Морозов снабжал раскулаченных и сосланных крестьян справками, с которыми они могли покинуть спецпоселения и уехать из Сибири, а Павлик его разоблачил. Интересно, правда, что последние из справок с подписью Трофима Морозова датированы 27 июля 1932 г., хотя к этому времени он уже отбывал срок в лагере (к концу того же года Трофим был расстрелян). Позднее выяснилось, что справки изготавливали в сельсовете, подделывая подпись Трофима.

Как же мальчик узнал о деятельности отца? Например, так: как-то он заглянул в горницу, где сидел отец, и увидел, как тот считал деньги. Павлик быстро догадался, что деньги — от классовых врагов, и выкрал у отца одну справку, чтобы предъявить соответствующим органам. По версии журнала «Пионер», Павлик вытащил у спящего отца из-под подушки портфель с документами. Проснувшись, отец взмолился: «Не губи, родимый!», но сын был непреклонен. Однако красть нехорошо, поэтому есть и третий вариант: Трофим разорвал и выбросил бракованную справку, а Павлик собрал обрывки, восстановил текст и передал его компетентным органам. А вот свидетельства очевидцев: «За сельсоветом следили, но не могли доказать вины Трофима, и тогда сын заявил, что видел, как отец этим занимался. Павлик врал, так как в это время отец с ними уже не жил и мальчик не мог видеть, как тот подделывал справки. Могла знать его мать Татьяна, да и то из сплетен».

Перечень «органов», в которые якобы заявил Павлик, довольно велик. В него попали: милиция (в том числе участковый инспектор Титов), сельсовет, райком партии (для чего Павлику пришлось без остановки пробежать около 120 километров — до райцентра и обратно), уполномоченный ОГПУ, директор школы (который передал сведения уполномоченному по хлебозаготовкам), следователь ЧК (хотя ЧК в то время уже не существовало). Есть и облагороженная в соответствии с духом времени версия от 1997 года, согласно которой Павлик не доносил вообще: «Кулачье попыталось нанести основной удар по пионерскому вожаку, Павлику Морозову. Его вызвали в сельсовет, где незнакомые люди грубо закричали на него: «Ты что же, активист, других агитируешь, а о своем отце скрываешь!» Дело в том, что Трофим не только снабжал банды бланками советских справок, но и приторговывал ими. Видимо, он с кем-то не сошелся в цене и кто-то доложил куда следует. Трофима осудили и отправили в тюрьму. Этим фактом воспользовались местные кулаки против Павлика Морозова, хотя Павлик жил без отца и о его «художествах» знать не мог».

Что касается роли Павла в судьбе отца, то арест назревал и без Павлика. Трофим, будучи председателем сельсовета, требовал от односельчан выполнения поставок государству. Одновременно он хитрил, приуменьшал сведения о запасах хлеба, научился давать туманные обещания государственным органам. Положение его было шатким: от него требовали сведения о том, сколько у кого земли, кто применяет наемный труд, «спускали» списки на раскулачивание. Крестьяне, недовольные поборами государства, грозили донести на Сергея Морозова, что тот, будучи надзирателем в тюрьмах, издевался над большевиками, и тогда, мол, Трофима снимут с должности. Донос висел в воздухе, и, по всей видимости, Павлик был не единственным, кто «заявил».

Павлик Морозов подал заявление следственным органам 25 ноября 1931 г., а через несколько дней отца арестовали. В марте 1932 г. состоялся суд, на котором Павлик «.обрисовал все подробности на своего отца, его проделки» (из дела № 374 об убийстве Павла Морозова) — это единственное документальное упоминание о показаниях Павла. Однако пламенная речь Павлика Морозова на суде существует в двенадцати вариантах, причем ни в одном из них нет указаний ни на фальшивые справки, ни на полученные за них деньги, а только требования наказать отца за контрреволюционную деятельность. Татьяна также давала на суде показания против Трофима, что лишний раз подтверждает версию о доносе как способе мести.

Особым пафосом отличается финал судилища. Отец, сломленный гневными речами Павлика, закричал: «Это же я. Я! Твой батька!» Но Павлик заявил судье: «Он был моим отцом, но больше я его отцом не считаю». Отречение Павлика было самым известным поступком такого рода, но далеко не единственным. В годы сталинских репрессий миллионы людей отказывались от своих ближайших родственников, стремясь сохранить свою жизнь и жизнь детей, или веря в предъявленные обвинения, или надеясь избежать ареста и высылки как «члена семьи изменника Родины».

Надо сказать, что ожидания Татьяны относительно результатов суда не оправдались. Трофима арестовали и сослали, а его отец после суда перестал не только помогать Татьяне, но даже пускать невестку и внука к себе во двор. По приговору суда было конфисковано имущество Трофима Морозова, и Татьяна с детьми осталась без малейших средств к существованию. Но если раньше ее бедственное положение вызывало у сельчан хоть какое-то сочувствие, то сейчас она не могла рассчитывать на чью-либо помощь. Павла и до того не любили в селе, а после суда над ним стали откровенно издеваться — швырять камнями, поджигать одежду, портить пищу и т. д. Позднее эти жестокие шутки были названы попытками покушения на жизнь пионера и активиста Павлика Морозова, от которого кулачье стремилось избавиться во что бы то ни стало.

Мальчику оставалось жить полгода, когда он — если верить советским источникам — развернул кампанию по выявлению случаев укрывательства хлеба, пропаганде колхозного движения, организации всеобщего участия в государственном займе и т. д. Павлик первым появлялся на обысках, приводил уполномоченных по хлебозаготовкам в подозрительные дома, сообщал о хранении оружия. Он привлек к этой деятельности всех сельских пионеров, которые стали активно разоблачать противников коллективизации.

Вообще, привлечение детей к разоблачению взрослых было типичной практикой тех лет. Героизация Павлика Морозова была призвана уничтожить у нового поколения сомнения по поводу того, можно ли доносить на родителей (вопрос о доносительстве как таковом уже не поднимался — советский гражданин был обязан проявлять бдительность). Однако Павел не имел отношения к раскулачиваниям в Герасимовке в марте — сентябре 1932 года: он в силу отставания в развитии был просто не в состоянии заниматься ничем подобным. Односельчане подтверждали, что Пашка хотя и был хулиганом и пакостником, но разоблачением кулаков не занимался — он просто не понимал, что нужно делать. Такчто донос на отца был «взлетом» его осведомительской карьеры. Правда, не исключено, что мать, обиженная на родню, подговорила Пашку «заявить» и на деда: «.когда дед Паши укрыл кулацкое имущество, — писала газета «Уральский рабочий», — Паша побежал в сельсовет и разоблачил деда». Однако никаких свидетельств и доказательств этого нет.

3 сентября 1932 года стало роковым днем для Павла Морозова и началом героической биографии пионера Павлика. В этот день Пашка вместе с братом отправился в лес за клюквой. Дети не вернулись. В тот же вечер из леса с воем выскочила собака Морозовых, но детей не искали несколько дней — мать Татьяна уехала на три дня в райцентр Тавду. Тела детей случайно обнаружил крестьянин Дмитрий Шатраков — Павел и Федор были зарезаны.

«Протокол подъема трупов», составленный участковым милиционером 6 сентября, сообщал: о Павле: «В левой руке разрезана мякоть и нанесен смертельный удар ножом в брюхо, в правую половину, куда вышли кишки, второй удар нанесен ножом в грудь около сердца»; о Федоре: «Нанесен удар в левый висок палкой, и правая щека покрыта испекшей кровью, раны не заметно. Ножом нанесен смертельный удар в брюхо выше пупа, куда вышли кишки, и разрезана правая рука ножом до кости». В приговоре суда отмечалось, что на голову Павлика был надет мешок. Однако свидетели утверждали, что на самом деле на Паше была задрана рубашка, которая приобрела красный цвет от сока клюквы, рассыпанной и растоптанной убийцами.

«Протокол» указывал, что Павлика ударили ножом два раза, хотя раны на теле три. Позже, после похорон, газета «На смену!» уточнила, что Павлу были нанесены не три, а четыре ножевые раны. Журналист Смирнов, обвинитель на суде, писал: «После пятого удара ножом в грудь Павлик лежал мертвым». А через тридцать лет всплыли некие показания о том, что на теле Павлика было обнаружено 16 ножевых ран.

Следствия как такового не было. Братья Морозовы ушли в лес за клюквой, но когда, куда и кто знал об этом, следствие не выясняло. Остался без ответа вопрос, почему трое суток никто не искал пропавших детей? Почему не обратили внимания на вернувшуюся из лесу с воем собаку Морозовых? Кто и зачем позвонил из Тавды и велел похоронить детей до приезда следователя?