Чтение онлайн

«Гомоэротические сцены, – вспоминает издатель, – не вызывали ни протеста, ни возмущения в то время. Они художественно обоснованы и до сих пор являются одними из самых ярких в русской литературе. Другое дело, что они мешали политической карьере автора, о чем мне откровенно говорили высокие номенклатурные работники…» Но, отдавая в Риге в типографию ЦК Латвии (там книга Лимонова печаталась под охраной рижского ОМОНа) гранки, Шаталов все же понимал, что появление в России этого текста может повлиять и на отношение в стране к гомосексуалам.

«С учетом того, что гомосексуальные отношения в Советском Союзе тех лет уголовно преследовались, выпуск романа, как мне кажется, помог изменить отношение общества к этой проблеме и способствовал скорой отмене 121-й статьи УК об уголовном преследование за добровольный акт между мужчинами. Далее было выпущено еще несколько книг Лимонова, которые принесли ему широкую известность в России».

Интересно, что на первой книге «Глагола» стоял номер 2. Такую игру в журнал Шаталов придумал, опасаясь преследования со стороны властей. Успокоил, так сказать, чиновника: мол, если вышел второй журнал, значит, к первому претензий не было. Но в то же самое время шел суд над редакцией эротической газеты «Еще» в связи с использованием в этом издании ненормативной лексики. Поэтому Шаталов подстраховался – он напечатал на «…Эдичке» предупреждение: «Из-за наличия ненормативной лексики и откровенных сцен книга не рекомендуется для чтения лицам, не достигшим совершеннолетия». «По форме – предупреждение, по смыслу – реклама», - отмечает издатель.

В дальнейшем выбор номера для книги сам будет интриговать читателей и рецензентов. Например, совершенно не случайно лимоновский «Дневник неудачника» пошел под цифрой 13 – «какой еще номер был бы для него самым подходящим?..»

Примечательно, что под номером 1 значится в серии «Глагола» откровенный роман Хьюберта Селби об американских геях – «Последний выход в Бруклин» (в других переводах и изданиях – «Последний поворот на Бруклин»). Почему? Быть может, потому, что это на самом деле один из первых откровенных американских романов о жизни геев. У остальных, особенно значимых, по мнению Александра Шаталова, книг в его издательском портфеле могли оказаться совершенно незначимые номера.

«Самой важной книгой того времени была, возможно, «Комната Джованни» Джеймса Болдуина (15), – отмечает Шаталов. – Я знаю, что она в определенной степени изменила общественное состояние тех лет, изменила самосознание многих молодых читателей. Еще я бы отметил выход «Голого завтрака» Уильяма Берроуза (20, 39 – вместе с «Электронной революцией» и «Последними словами»). Это первая книга, в которой предпринимается попытка художественного осмысления наркотического трипа. Такой литературы, да и вообще литературы о проблемах наркоманов в России не было... Надеюсь, что лучшие рассказы Чарльза Буковски (24, 25) изменили стиль молодых авторов, помогли им писать по-новому, раскрепостили их. Мне также очень близка книга Шарлоты фон Мальсдорф «Сам себе жена» и двухтомник «Слезы на цветах» Евгения Харитонова».

«Конечно, - продолжает Шаталов, - очень важна еще книга Стивена Спендера - он сам (был тогда жив) и дал мне разрешение на публикацию своего знаменитого романа о жизни геев в Германии накануне второй мировой войны. Герои романа - два знаменитых человека - Херберт Лист, великий немецкий фотограф, и Оден – великий англо-американский поэт».

Александр Шаталов впервые опубликовал и тексты Евгения Харитонова, писателя советской эпохи, сделавшего проблемы гомосексуалов главной темой своего творчества. Первым за всю послереволюционную историю русской литературы собранием сочинений писателя-гея оказались в 1993 году и две книги «Слез…» Над подготовкой издания Шаталов стал работать сразу же, как появилась возможность напечатать его в России – после отмены 121-й статьи в мае 1993 года.

«Задумав издание Харитонова, я начал искать составителя будущей книги, – рассказывает Шаталов. – Можно было напечатать уже известные его работы, но хотелось выявить весь контекст. Я был знаком со многими людьми, которые дружили с Харитоновым, но собирать его тексты – иная работа. Первоначально договор на книгу был заключен с критиком Олегом Дарком, но он оказался занят в тот период. Поэтому составлением двухтомника занялся молодой тогда поэт Ярослав Могутин. Он собрал значительную часть текстов. Существовало много разных авторских версий одних и тех же произведений, но за основу нами были взяты наиболее полные из них. Книга получилась в определенной степени массовой – поскольку двухтомник был дополнен воспоминаниями о Харитонове».

Едва ли не две три книг, изданных «Глаголом», тем или иным образом поднимают проблемы гомосексуальности. Был ли это издательский принцип? Оказывается, нет… Для Шаталова-издателя всегда существовало лишь одно мерило литературного мастерства – талант. Конечно, большая часть книг «Глагола», по словам Шаталова, носила некий перверсивный характер. Но это произошло только потому, что данная «ниша не была занята на российском книжном рынке, и появилась возможность, не снижая уровень публикаций, познакомить читателей с западной классикой».

Множество раз сказать о Шаталове – «первый», это значит не сказать ничего, потому что Александр Шаталов как издатель один поднял на поверхность десятки лет недоступные пласты лучшей зарубежной литературы. Чего стоило появление «Комнаты Джованни» Болдуина! Это все равно что культурный взрыв на витринах постсоветских книжных киосков и магазинов. На обложке – два обнаженных юноши, которые едва ли не тянутся друг к другу. Под обложкой невероятная история привязанности и любви. Начитавшись Болдуина русские мальчики писали в газетах для знакомств – «Ищу своего Джованни». «Можно сказать, что поколение нынешних тридцатилетних парней у нас в стране не смогло пройти мимо этой книги. И главное, что они смогли открыться себе, выйти «из подполья».

Всего в пронумерованной серии издательства глагол вышло около сорока книг. Три десятка имен – знаковых не только в масштабах мировой литературы. Из русских это – статьи Софии Парнок, рассказы Константина Плешакова, первые матерные опыты Михаила Волохова, книга «розовой феи российских геев» Натальи Медведевой. Большая часть – это проза, но особое место занимают стихи Татьяны Бек, Ольги Постниковой, Александра Межирова и самого Шаталова.

Рассказывая о Шаталове как об издателе, все-таки сделаем предположение (мы в нем абсолютно не сомневаемся): поэзия для Шаталова – это не мимолетное увлечение, а стержень, проходящий через всю его жизнь. Невероятное чутье к литературному слову, доступное только настоящему поэту, скорее всего, позволило ему сделать и блестящую карьеру издателя, открывшего шлюзы для большой литературы, хлынувшей в Россию, преобразившей наш мир всеми многообразными переживаниями, которые испытывают мужчины в своей земной любви. Об этом, конечно, и стихи Шаталов. Но, для того чтобы почувствовать это, нужно открыть книгу…

Прощание с «профсоюзом». Любовь Зиновьева (25 декабря 1958 года)

МОЛЛИ – Московское объединение лесбиянок литературы и искусства – было первым неформальным творческим союзом российских гомосексуалов. Принцип взаимодействия и построения лесбийской организации на основе творческих интересов оказался приемлемым именно для «розовой» части российского гомо-сообщества. С конца 1990-х годов в Москве и Петербурге появляются действующие с разным успехом группы лесбиянок, объединенных в творческие клубы: питерская «Лестница», московский и питерский «Лабрисы», в Москве – проект журнала «Остров» или «Клуб свободного посещения» Елены Боцман. Инициаторы их создания либо хорошо знакомы с работой МОЛЛИ, либо сами некогда принимали участие в его собраниях.

Идея Московского объединения лесбиянок литературы и искусства принадлежит Любови Зиновьевой.

Люба воспитывалась в советских детских домах. После школы окончила Крапивенский лесхоз-техникум, хотя с детских лет ею владело желание писать. Но рассчитывать на профессиональное литературное образование воспитаннику детдома не приходилось.

Зиновьева рано почувствовала свою «нестандартность», но табу, которое лежало в СССР на всем, что было связано с проявлениями гомосексуальности, не давало возможность понять это в себе. «Были ли у меня гомосексуальные романы до 1990-го года? – размышляет Любовь. – Они, хотя и не часто, но случались как исключение из реальной, а не книжной, нормы жизни. Просто о себе подобных как о целых сообществах я узнала поздно».