Чтение онлайн

Слишком узнаваемый персонаж. Прямо передо мной на коне сидит. В красном корзно.

Только этот так завоет, что я сам до смерти выть буду. До скорой и мучительной.

Гамзила равнодушно смотрел уже в сторону, где увязывали пленников и кидали в сани их доспехи. Какой-то молодой парень с наглой гладкой рожей ближнего слуги подъехал сбоку, поигрывая нагайкой.

– Ну чё, нищеброд? Будешь петь да плясать да народ веселить? Или тебе плёточкой помочь? Коли язык тебе без надобности — по-выдерем, коли ноженьки не скачут — по-выломаем.

– Дык я… эта… для такой высокородной да славой осиянной господы и песен-то подходящих сразу не вспомнить. Однако же, коли вы хочите песен — их есть у меня. Ну, слушайте.

Я уставился прямо перед собой на копыта княжеского коня, отключился от окружающих звуков и картинок и, почти речитативом, погнал:

Чуть переделанный текст старой казачьей песни в варианте Пелагеи, я закончил уже распевшись, выйдя в последнем куплете на тот, столь любимый с детства, столь свойственный блатным и народным русским песням, надрыв. Так, чтобы душа свернулась, а потом развернулась. Аж до треска, до рваной на груди рубахи. Или — чтоб головой в стену и мозги в разбрызг. Ну, или — ещё стакан засосать.

На меня смотрели все: и собравшиеся вокруг северцы и стоявшие чуть в стороне смоленские и киевские гридни. И сам Гамзила. Молча. «Порвал зал». Сейчас и меня… порвут.

Первым влез тот же молодой парень с лоснящейся рожей:

– Ну, ты — скоморох! Ну ты развеселил! Да от твоего пения мухи дохнут! Счас я тебя плёточкой за такие нескладушки…

– Цыц. Отлезь.

Хмурый мужик с рассечённой шрамом щекой неприязненно посмотрел на моего музыкального критика.

– Ты сперва вшей по крепостицам в порубежье покорми, за погаными погоняйся, по трое суток сапог не снимая… Э, что тебе толковать, тля теремная. Добрая песня, малой. Наша. Настоящая. На вот, куну — тебе на пропитание.

Я поймал брошенный мне кусочек серебра. Ещё несколько верховых гридней пошарили у себя в кисах и оценили мои песенные таланты в денежной форме. Круто. Может, я правда в скоморохи пойду? В былинники речистые? А что? Я много песен знаю, буду адаптировать. Типа: Дон на Днепр поменять, рюмочку на чарочку.

Я поднимал отскочившую к копытам княжеского коня медную монетку и, поднимаясь, наткнулся на хмурый взгляд Гамзилы. Ему чего, этой мелочи жалко? А, дошло: ему вести дружину в Киев, Изи на подмогу. Который идёт вместе с половцами. Теми самыми, у которых — «востра стрела». О чём я своей песней и напомнил. У ветеранов княжьей дружины на этот счёт есть свои счёты. А не брать их в Киев нельзя — домашняя молодёжь таких боевых навыков не имеет.

Гамзила не стал даже говорить — просто махнул рукой, повернул коня, поехал наверх, к воротам детинца. Следом поскакали и его гридни, погнали моих недавних спутников, потащились сани. Я старательно кланялся им вслед, умильно улыбался и благодарил, зажимая в руке несколько кусочков серебра и медяков. Потом сплюнул на снег, нахлобучил шапку:

– Всё. Давай, Алу, выводи сани за мной. Убираемся быстренько, пока здешняя господа не передумала.

Мы спустились на лёд реки и резвенько потрусили вверх. Остались за спиной низкие стены Спасо-Преображенского монастыря, надвинулась гора с детинцем. Надо бы постоялый двор какой выглядеть. Но снизу было хорошо видно: город переполнен.

Выше по горе по дворам стояли боярские дружины, по улицам проскакивали верховые, бродили кучки людей в броне, с мечами.

Ниже, в домишках вдоль реки толклись беженцы. Весть об уходе половцев от Чернигова уже дошла сюда, но далеко не все сразу побежали на родные пепелища — есть риск, что поганые вскоре вернуться. За этот год такое уже бывало несколько раз. А пока пришлых с города не выгонят — городское ополчение с места не сдвинется.

Кое-кого из «зависших» беженцев уже вышибали кулаками. Несколько возов — сани, розвальни, дровни — спешно собирались, упаковывались в видимых с реки подворьях и на улицах. Один из таких экипажей попался навстречу. Вознице, похоже, сильно «ума вложили»: он, с ошалелыми глазами и заплёванной бородёнкой, нахлёстывал свою замурзанную лошадку. В санях за его спиной скулили детишки, а хозяйка молча, вцепившись в бортик, смотрела назад — следом за санями на длинной верёвке вприпрыжку бежал скелет коровы. Обтянут кожей так, что можно анатомию изучать.

Какие могут быть от таких коров удои и привесы? Их и не будет. У русских коров главная характеристика — резвость. Остальные — потомства не оставляют. Многовековая исконно-посконная селекция. А вы что думаете: эта жизнь только людей… селекционирует?

Город оставался сзади, Десна резко, под прямым углом, повернула на север. Последняя слобода пошла. Надо в тепло становиться. Велик ли смысл от моего песнопения, ежели я Артёмия сам заморожу?

Сунулись в один двор. Даже и ворота не открыли:

– Убирайтесь, а то собак спущу.

В другой, в третий… Мы уже почти прошли насквозь всю слободку, когда я, заглядывая в очередной двор сквозь фигурный вырез в калитке, узнал… Оба-на! Знакомые сани! Да здравствует исконно-посконное искусство резьбы по дереву! И его продукция: дверные дырки! Я начал радостно колотить в ворота:

– Хозяин! Открывай!

В прорези калитки показался глаз. Потом послышался мат. Я уже говорил, что здешние выражения воспринимаю… общефилософски? Поэтому и отвечаю так же. Несколько… по гегельянски. Вы не пробовали скороговоркой просклонять термин «монада» применительно к собеседнику? Типа: Кого? Чем? — Тебя, монандОй…

Мои выражения оказались выразительными: калитка скрипнула и на улицу высунулась бородатая харя. Вся раскрасневшаяся от моей образности, метафоричности и эпичности. Харя держала в руках кнут и продолжала свой, начатый ещё во дворе, монолог:

– Ужо я тя… ля… кнутом ля… с обоих сторон … ить… и …ять… и мать твою… на всю доступную мне глубину… чтоб очи твои… ясные… на берёзе кудрявой… Эта… ну… и чего?

Вот она — принципиальная разница между китайской и русской культурами! У них — «инь» и «янь». Чёрное и белое. А у нас — «ить» и «ять». Причём цветность определяется настроением в текущий момент.

Поток не-литературных образов, методик и обещаний к концу дядечкиного монолога постепенно сдулся. Никаких чудес: пока дядя с запором возился — не со своим, конечно — с калиточным, я успел скинуть рваньё, размотать и нацепить шашечку. Теперь я неторопливо, подчёркнуто манерно, мизинчиком, вытащил клинок и, не поднимая его, но чуть покачивая на руке, поинтересовался:

– Так-то ты, хамло посадское, с боярским сыном разговариваешь? Может, тебе того — хайло затворить? Или язык твой воровской укоротить? Отворяй ворота да зови Борзяту — это ж его сани у тебя во дворе стоят.