Чтение онлайн

Кха! Вот это уже интересно: Алтан сеунчея послал. Ишь как коня нахлёстывает. И — орёт. Ещё один дурак: кто же орёт своё послание за версту? А вот ещё интереснее: из перелеска вылетели люди Алтана и гонят коней что есть мочи.

Гонец подскакал к стоявшим группкой ханам и заорал во весь голос:

– Берендеи!

Кыпчаки сразу закрутили головами, начали привставать на стременах, чтобы увидеть своих заклятых врагов. Коба крутанулся на месте, задышал нервно, будто в этот же миг собрался кинуться в сабельную рубку. И поскакал к своим, бросив через плечо:

– Разворачивайте сотни! Ударим в лоб!

Хан Беру тоже задёргал повод своего коня. И удивлённо уставился на неподвижного Боняка.

– Знаешь ли ты, Берук-хан, что к старости глаза слабеют? Я плохо вижу блох на твоей кобыле. А вот вдаль я вижу хорошо.

– Эта… И чего?

– Того. За берендеями я вижу торков. Значит — пришла вся Рось. А за ними я вижу знамёна русских князей. Идут княжии дружины. Переяславльская, Пересопицкая, Волынская и сама Торческая.

– Эта… И чего?

– Кха. Это — разгром, хан Беру. Это смерть. Чутьё Серого Волка не обмануло — у Изи нет доли. Надо уходить.

– Но… а как же добыча?

– Лучше видеть головы моих людей на голых плечах, чем плечи в дорогих тряпках, но без голов. Впрочем, ты можешь остаться и умереть. За цацки, за Изю… Я ухожу.

Коба повёл своих «в лоб» на берендеев. Уже в сече, срубив первого противника, он, привстав на стременах, оглянулся. Отряды Боняка и Берука перестраивались в колонну и, обходя стороной лагерь русских, уходили на север. А из перелеска перед ним, вслед за берендеями выскакивали торки и печенеги. За их спинами весеннее солнце отблескивало на наконечниках копий княжеских дружин.

Коба визжал от злости, но нукеры прижали его к седлу, ухватили за повод его коня и вытащили из схватки. Закрывая своими телами молодого хана, в безумии своём рвущегося назад в бой, погнали коней на север. Туда, где старый хан Боняк давно ещё, в самом начале осады, углядел относительно пологий спуск к Днепру. Пристроились в спину серой колонне половцев Берук-хана, бросивших майно и заводных коней — лишь бы выскочить из начавшейся на Днепровской круче мясорубки.

Уже на льду Днепра, вырвавшийся из рук своих слуг, Коба набросился на наблюдавшего за отступлением своего отряда Берука. Визжал, вопил о предательстве, брызгал слюной. «Ничто так не обижает как правда». Хан Беру не отличался находчивостью в словесных перепалках: просто огрел Кобу по лицу камчой. Бить хана, по лицу, плетью… только смерть смоет такую обиду.

Только что Белгородской детинец был осаждён со всех сторон множеством вооружённых отрядов, и вот, уже само киевское войско — оказывается окружённым со всех сторон. Ворота в детинце распахнулись и радостно орущие смоленские гридни, нахлёстывая отощавших коней, кинулись преследовать беспорядочно отступающие киевские отряды. Следом повалила вопящая от восторга пехота, собранная из местных жителей и успевших выскочить с Ростиком беглецов.

Наконец, под своим знаменем, в окружении телохранителей и старших воевод из ворот выехал Великий Князь Киевский Ростислав Мстиславович. Государь.

Обозрел подъехавших к нему князей. Освободителей от осады. Отметил присутствие сына Долгорукого — Василька Юрьевича, князя Торческого. Сын старого противника исполнил свой долг. Это хорошо, не ожидал. Отсутствие другого сына Долгорукого — Глеба Юрьевича (Перепёлки). Но дружина из Переяславля пришла. Тоже хорошо. Но не настолько. Князь волынский, племянничек. Что пришёл — хорошо. Но… опять оказываюсь ему должен.

– Что ж братия, поедем же к битве. Сбережём, поелику возможно, кровь православную.

Киевское войско могло, вероятно, устроить нормальный бой. Но… Наполеон говорил: «Армия баранов, под предводительством льва, сильнее армии львов с бараном во главе».

Два года назад, на этом же месте под Белгородом, узнав об измене берендеев, Изя бросил армию и убежал в Киев. Судьба сделала круг и снова столкнула его с берендеями на этом же поле. И Изя снова побежал. Только ситуация чуть другая: противник уже ввязался в бой. А разбавленная новобранцами — киевским пополнением — собственная дружина уже не могла плотно прикрыть своего сюзерена.

Карамзин пишет:

«Изяслав бежал и погиб без мужественной обороны: неприятельский всадник, именем Выйбор, рассек ему саблею голову. Великий Князь и Мстислав нашли его плавающего в крови и не могли удержаться от слез искренней горести.

„Вот следствие твоей несправедливости! — сказал первый: — недовольный областию Черниговскою, недовольный самым Киевом, ты хотел отнять у меня и Белгород!“ Изяслав не ответствовал, но просил воды; ему дали вина — и сей несчастный Князь, взглянув дружелюбно на врагов сострадательных, скончался 6 марта 1161 г.

Пишут, что он в битвах обыкновенно носил власяницу брата своего, Николая Святоши, а в сей день почему-то не хотел надеть ее. Разбив Половцев, Олегову дружину, Князя Северского, взяв их обозы, победители отослали в Чернигов тело Изяслава, искренно оплаканного братом Святославом и еще искреннее Иоанном Берладником. Сей злополучный Галицкий Князь, утратив в Изяславе единственного своего покровителя, уехал в Грецию и кончил горестную жизнь в Фессалонике, отравленный ядом, как думали современники».

Пожалуй, нужны несколько комментариев.

Двоюродный брат Святослав (Свояк) оплакивал покойника с удовольствием от всей души — никто не сделал Свояку более зла в жизни, чем его двоюродный брат Изя.

В последних, уже мартовских, их письмах друг другу Свояк отказывался признать Изю Великим Князем, советовал уйти на левый берег Днепра и там ждать суда русских князей. Изя отвечал, что ему лучше умереть, чем идти в голодный Вырь-городок. Если бы Изя победил — туда бы побежал Свояк.

Берладник оставался в голодном Выре с женой Изи, остатками казны и своей малой дружиной. Получив известие о смерти «своего покровителя» он прихватил всё это и побежал на юг.

Изина супруга отнюдь не была простой «детородной машиной». Кстати, детей, кроме единственной дочки, у них не было. Дама была… политически активная. План выкупания пленников у половцев был запущен при её активном участии. Влияние её на Изю было столь велико, что выбитый из Киева он специально остановился ожидать её в Гомеле. Хотя это было весьма рискованно — галичане спешно искали его по всей Руси.

Берладник увёз её в Фессалоники, где в летнее время квартировалась императорская гвардия и размещался двор. Карамзин правильно пишет: Берладник был отравлен. Но не уточняет официальную причину: один из греческих вельмож взревновал его к женщине. Иван Берладник в это время уже не «юноша пылкий со взором горящим», его приставания к чужим дамам — маловероятно. А вот его спутница, княгиня, вдова, умница… вполне могла послужить «яблоком раздора».