Чтение онлайн

В 1943 году умирает жена Ремизова, с которой он прожил 40 лет (они поженились в 1903 году). Ее облик Ремизов восстановил в книге «В розовом блеске» (1952). И в этом плане Ремизов был непохож на всех остальных серебристов. У Блока, Бальмонта, Маяковского, Есенина, Пастернака и других поэтов и писателей того времени было много любимых женщин, жен, любовниц и муз, а вот у Ремизова была одна-единственная. Любимая и неповторимая для него.

Они познакомились, будучи политическими заключенными. В тюрьме их камеры оказались рядом. Они переговаривались сквозь ставку. Так прошло два года. Они были так близко и в то же время так далеко друг от друга. Он влюбился и высказал желание увидеть ее хотя бы мельком на прогулке.

Встреча несказанно обрадовала Ремизова — он увидел женщину редкой красоты, но, увы, он на нее произвел ужасное впечатление — она упала в обморок. Она полагала, что ее сосед, который обладает исключительным даром красноречия, окажется красивым мужчиной. Кто же предстал перед ее глазами? Невзрачный человечек, с предлинными волосами, с бровями, приподнятыми с обеих сторон, с приплюснутым носом, с ноздрями, которые постоянно шевелились, с большим ртом — одним словом, он был похож на безрогого черта. Однако в конце концов все уладилось. Если природа отказала Ремизову во внешней красоте, то она богато одарила его умом и щедрым сердцем. Несмотря на свою непривлекательность, он сумел расположить ее в свою пользу. Она стала его женой, его «Прекрасной дамой», его музой-вдохновительницей, его богиней…

Так кто она? Серафима Довгелло из старинного литовского рода, владеющего в Черниговской губернии даже замком. Когда Серафима Павловна вышла замуж за Алексея Михайловича и привезла его в родовой замок, вся семья сразу шарахнулась от такого зятя. «Маленький, почти горбатый, ни на кого не похож, университета не кончил, состояния никакого, пишет сказки. И при том из купцов. Где она такого выкопала?..» (А. Тыркова-Вильямс).

Она — высокая, полная, белотелая и белолицая, с пышными белокурыми волосами и широко поставленными голубыми глазами, короче, красавица. И он — «маленький, сутуловатая фигура, бледное лицо… нос, брови, волосы — все одним взмахом поднялось вверх и стало дыбом» (М. Волошин). Но что внешность? Их внутренние миры и интересы были одинаковы и гармоничны между собой. Кто-то придумал для них сравнение: изюминка и кулич. Ирина Одоевцева применила другое сравнение: как ступка и пестик. С ней было уютно и вкусно пить чай — приходившие в гости писатели смеялись: «как сдобная булка».

И вот «булки» не стало — без своей обожаемой Серафимы Павловны Ремизов прожил 14 лет. Жил аскетично по принципу «немного еды и тепло в квартире».

Послевоенный мир Ремизов определил двумя фразами: «Какое последнее слово нашей культуры? — синема и гестапо. В чем наша бедность? — довольны мелочами».

Заботой самого Ремизова по-прежнему оставался русский язык. «Живой сокровищницей русской души и речи» назвала творчество писателя Марина Цветаева. «А слово люблю, первозвук слова и сочетание звуков», — признавался сам Ремизов. «И безумную выпукль и вздор, сказанное на свой глаз и голос». Ремизов постоянно копался в кладовых слова, в словарях, много читал, выписывал. Это было настоящей страстью коллекционера. Марина Цветаева восхищалась Ремизовым, а вот для Бунина все языковые усилия Ремизова «отмыть икону», найти исконный русский язык в дебрях этимологической ночи были смехотворны. Иван Алексеевич считал и нынешнее состояние русского языка превосходным, без всякой древней зауми.

В эмиграции Ремизов был постоянно в гуще людей. Контактировал с Буниным, Зайцевым, Шмелевым, Лифарем, Евреиновым, наставлял литературную молодежь эмигрантского поколения (Поплавского, Каховскую, Набокова), имел дело с представителями французской интеллектуальной элиты. По возвращении в СССР Ирина Одоевцева рассказывала: «Ремизов страшно много работал, много печатался в эмиграции. Был, конечно, чрезвычайно талантлив. И вы знаете, это единственный русский писатель того времени, которого любили и ценили французы. Они считали его сюрреалистом».

Одна из последних книг Ремизова «Огонь вещей» — оригинальное исследование темы снов в творчестве русских писателей Гоголя, Пушкина, Достоевского, Тургенева и других.

Вечный сон настиг Ремизова в преклонном возрасте (ему было 80 лет), когда он уже был беспомощным и почти слепым, в его квартире на улице Буало, 7 (ныне весьма престижный 16-й район Парижа).

Что остается добавить? Ремизов — один из самобытнейших писателей Серебряного века и, пожалуй, всей русской литературы. Сам он учился у Гоголя, Достоевского, Лескова и Толстого, а у него училось последующее поколение писателей — Борис Пильняк, Евгений Замятин, Вячеслав Шишков, Михаил Пришвин, Леонид Леонов, Константин Федин, Алексей Толстой, Артем Веселый. Можно сказать, что все они вышли из ремизовского корня.

И последнее. Лишь через год после смерти Ремизова — в 1958-м в Советском Союзе появились первые книги писателя. И перед глазами советских читателей предстали фразы, «как медовые соты», и они ощутили излюбленную Ремизовым «путаницу времен».

Начало XX века напоминало мрачное удушье перед мировой грозой. Предгрозье, как надвигающийся трагизм жизни, ощущалось всеми, особенно интеллектуалами и читающей публикой. Что делать и где скрываться? Уходить в изящную «мечту», расписанную символистами, не хотелось: уж больно абстрактно. Все начинали уставать от бесполых символистов, от неврастенично-болезненных декадентов, от витиевато-заумных модернистов. Просвещенному народу хотелось реально ощутимого: яркой и брутальной жизни. Набирающий силу буржуазный бомонд жаждал здоровых развлечений и отвлечений с изрядной долей пряного эротизма. Этот исторический момент гениально угадал Игорь Северянин.

Эти «алые шалости» с куртизанками «в коричневую лошадь» и представил в своих стихах Игорь Северянин. Он сочинял многочисленные фэнтэзи в форме различных миньонет и квинтин про «ананасы в шампанском» и «мороженое из сирени», угадав приближение эпохи массовой культуры. Серебряный век с его уклоном в философию и в музыку уходил. На смену салонности и камерности выдвигались эстрадность и бульвар. Поэзия из увлечения для избранных переходила в развлечение для масс. Из «штучного товара» превращалась в массовый продукт потребления — в песню, выкрик, анекдот, лозунг… Таков был исторический фон.

А теперь непосредственно о Северянине. Избалованный маменькин сынок («О, кто на свете мягче мамы? Ее душа — прекрасный храм!») «Захлебывался в природе» с детства (жизнь в Череповце, реки Суда, Андога, Шексна). Его любимейшее время года — весна. Двоюродная сестра Лидия Лотарева вспоминает: «Игорь — реалист в форме. Уже в те времена писал стихи. Они были полны виконтами и баронессами, описанием красот природы и жизни». Потом виконты и баронессы ушли — пришли грезэрки и сюрпризэрки.

Первым оценил талант Северянина Константин Фофанов, с которым они дружили, несмотря на разницу в возрасте. «Фофанов вообще очень любил меня, всячески поощряя мои начинания и предрекая им постоянно громкую будущность, но мой уклон к модернизму его всегда печалил, а иногда и раздражал…» Фофанов восклицал:

В свою очередь, Игорь Северянин любил и почитал стихи Фофанова и его самого. И еще богиней для Северянина была Мирра Лохвицкая. Лохвицкой и Фофанову Северянин посвятил не одно стихотворение.

С 1904 года на свои средства Игорь Северянин начал выпускать стихи отдельными брошюрами, их было около сорока. Некоторые из них были замечены, но подлинное признание к Северянину пришло после критики Льва Толстого (перефразируя Оскара Уайльда: «Как важно быть обруганным классиком»). Произошло это в день 12 января 1910 года: стихотворение 22-летнего Северянина «Хабанера» («Вонзите штопор в упругость пробки…») попало на глаза гениальному старцу Льву Николаевичу Толстому. Он взвился: экая пошлость! Он, великий моралист, в «Крейцеровой сонате» проповедовал воздержанность от пагубы любовной страсти, а тут какой-то никому не ведомый поэт Северянин открыто призывает Бог знает к чему — «и к знойной страсти завьются тропки…» Позор. Разврат!..

«Об этом мгновенно всех оповестили московские газетчики… после чего всероссийская пресса подняла вой и дикое улюлюканье, чем и сделала меня известным на всю страну! С тех пор каждая моя новая брошюра тщательно комментировалась критикой на все лады и с легкой руки Толстого, хвалившего жалкого Ратгауза в эпоху Фофанова, меня стали бранить все, кому не было лень. Журналы стали печатать охотно мои стихи, устроители благотворительных вечеров усиленно приглашали принять в них участие…», — вспоминал Игорь Северянин.