Чтение онлайн

— Из Асти, ваше высокопреосвященство.

— И чем занимаетесь?

— Я нотариус.

Сансони поднял голову, Франческетто тоже. Они обменялись быстрым взглядом.

— Садитесь, нотариус, — сказал Сансони совсем другим, более мягким и вежливым тоном. — Что может для вас сделать Святая Римская церковь?

Леонора прекрасно справилась с поручением, продав одежду Пико за какую-то немыслимую сумму и рассказывая покупателям, что этот наряд принадлежал самому принцу Арагона. Она умудрилась побывать и в меняльной лавке. Теперь у Джованни был полный кошель серебряных флоринов, скудо с символами Флоренции и Рима, несколько неаполитанских реалов, венецианских марчелли и генуэзских гросси. [25] Типичный набор для торговца, возвращающегося из Рима после удачно заключенных сделок. Хватало также и меди на мелкие расходы и милостыню. Леонора сама собрала ему дорожную сумку, где был надежно укрыт медный цилиндр со свернутой в трубочку рукописью.

Кроме того, девушка раздобыла пропуск, действительный на всей территории папского государства, выпросив его у хозяина дома, а тот, в свою очередь, выиграл его в ландскнехт [26] у капитана папской гвардии. В пропуске Пико значился как Джованни Леоне, и под этим именем ему предстояло дальше путешествовать. Напоследок девушка остригла графу волосы, выбрав фасон на свой вкус, и убедила его несколько недель не брить бороду.

Джованни должен был как можно скорее отправиться в сторону Умбрии, а оттуда попытаться пересечь границу владений церкви и добраться до Флоренции. Леонора подобрала ему одежду, соответствующую его теперешнему статусу торговца: черный бархатный плащ чуть длиннее колен и пару ярких панталон, заправленных в кожаные полусапожки. Одежда ни бедная, ни богатая, неброская. В такой можно было повсюду пройти незамеченным. Человек, собиравшийся выехать из Рима, теперь ничем не напоминал молодого аристократа, который въехал в город несколько месяцев назад.

В момент расставания он попросил Леонору ждать известий и поклялся, что жизнь его переменится. Она обняла Пико, на несколько мгновений прижалась к нему, а потом резко отстранилась, почти оттолкнув.

Граф сразу устроился в шестиместном экипаже, где уже сидели дама с мальчиком, наверное с сыном, и какой-то аббат. На таможне их остановили для проверки документов, но стражники едва взглянули на бумаги и пропустили карету. Проехав несколько сот метров, Джованни высунулся в окошко и смотрел, как удаляется колокольня базилики Святого Петра. Потом закрыл лицо длинной лентой, которая украшала берет, и попытался заснуть. Экипаж ехал медленно, его плавное покачивание убаюкивало. Только иногда карету подбрасывало на неровностях булыжной мостовой, оставшейся еще со времен Древнего Рима.

В Чивита Кастеллана они простояли около двух часов, подкрепились сами и покормили лошадей. В ожидании посадки мальчик гонял по утоптанной земляной площадке глиняный волчок, а мать неусыпно за ним наблюдала.

Монах, воспользовавшись тем, что они остались одни, подошел к Пико.

— Куда вы едете, милый юноша?

Джованни сразу насторожился. Пока они не пересекли границу с Флорентийской республикой, которую папское государство держало как в клещах, ему следовало быть очень осторожным. К тому же рядом находились земли Сиены. Этот город постоянно чувствовал угрозу своей независимости со стороны флорентийских властей.

— В Ночера Умбра, аббат, — ответил он, стараясь не выдать, что направляется во Флоренцию. — Исполнить обет в церкви Святого Франциска.

— Это замечательно, — отозвался тот. — Я тоже туда еду. Значит, мы попутчики, можем поболтать и почитать молитвенник, если вы не возражаете, — прибавил он, приподняв за дужку очки в металлической оправе и вглядываясь в лицо Пико.

Его водянистые глаза и рисунок рта не понравились Джованни, и он ответил легким поклоном, в границах учтивости. Гримаса на его лице могла означать что угодно, в том числе и улыбку. Теперь ему придется ехать в Ночера Умбра, чтобы отделаться от опасного соседа. Он уже не чувствовал себя спокойно.

Рим

Среда, 27 декабря 1486 г.

— Входи, Христофор! Иди сюда, сын мой.

Иннокентий VIII почувствовал слезы на глазах, и, поскольку ему очень хотелось думать, что он растроган, он и вправду расчувствовался. На самом же деле хирурги отмечали, что с годами его зрение сильно ухудшилось, и поставили ему диагноз: катаракта. Они были жесткими последователями теории Гиппократа о жидкостях, согласно которой все движется вниз, и утверждали, что на глаза Папы накатывают тени. Чтобы устранить это досадное неудобство, лекари убедили Иннокентия обратиться к монахам из обители Святого Евтиция. Те жили на ближних Сибиллинских горах и издавна владели искусством исцеления катаракты. Но когда Папа увидел хирургические инструменты, которые добрые братья привезли с собой, чтобы лечить его святые очи, он велел выгнать их взашей. Правда, зрение продолжало падать, слезы наворачивались по поводу и без повода, но глаза-то были не чужие.

— Благословите, ваше святейшество, — сказал Христофор, став на колени.

— Да-да, — бегло ответил Папа, помогая ему подняться. — С тобой все мои благословения, но у нас очень мало времени.

Христофор поднялся. Служки буквально втолкнули его в спальню понтифика и усадили в низкое кресло. С высоты своего сиденья Иннокентий разглядывал сына и видел себя в молодости. Они необыкновенно походили друг на друга. Христофор не обладал ни высоким ростом, ни красотой Франческетто, но, несомненно, был сыном понтифика. То же широкое лицо, низкий лоб, слегка крючковатый нос. Рисунок губ, круглый подбородок — все напоминало Иннокентию собственные черты. Он снова растрогался, а может, просто сощурился в полумраке. Ему предстояло повести приватный разговор. Больше довериться было некому, хотя Христофор и не принадлежал к его двору. А может, именно потому, что не принадлежал.

Он не знал, как начать.

— Dimme, figgeu, cosse ti ghe fe chi a Roma? [27]

— Отец, — начал Христофор и тут же укорил себя за такое обращение, — мне казалось, это вы меня вызвали.

— А, ну да, правильно, это я тебя вызвал. И знаешь зачем?

— Сказать по правде, нет.

— Вот именно! Как ты можешь знать? Разве что Франческетто…

Папа еще больше сощурился и пристально на него взглянул, но Христофор отрицательно помотал головой и слегка пожал плечами.

— Он велел мне поскорее приехать, потому что вы хотите сообщить нечто очень важное.

Иннокентий остался доволен ответом и принялся усаживаться поудобнее, но все равно чувствовал себя так, будто сел в корзину с сушеной фасолью. Он встал и направился к большому секретеру орехового дерева с металлической отделкой, стоявшему у стены напротив балдахина. Секретер он заказал Джулиано де Сангалло, но заплатил за работу Лоренцо Медичи, так, в порядке небольшой услуги, учитывая, что Сангалло работал только на Великолепного. Большим ключом с двумя бородками, который он носил на поясе, Папа открыл тяжелый замок и вытащил из ящика рукопись.

— Держи, — сказал он сыну. — Что ты об этом думаешь?

Стараясь скрыть удивление, Христофор взял рукопись и стал ее осматривать и ощупывать. Иннокентий нервно расхаживал взад-вперед по комнате. Однако подагра сразу дала о себе знать резкой болью, и Папа снова сел. Христофор прочел титульный лист и провел по строчкам ладонью, словно они должны были что-то рассказать ему о содержании.

— Можно у вас кое о чем спросить, ваше святейшество?

— Ты мой сын. Когда мы наедине, называй меня так, как я того заслуживаю. Здесь мы одни, во всяком случае, надеюсь, что одни, — сказал он, оглядываясь.

— Как пожелаете, отец. Что я должен сделать для вас?

— Oh, bel`an! [28] Хочу, чтобы ты расклеил страницы! Но смотри не повреди их! Я хорошо знаю, как ты искусен, и доверяю только тебе. И знаю твою скромность. Никто не должен читать эти страницы, даже ты, понял? Прочесть их дозволено только Папе!

Христофор кивнул. Не в его характере было задавать вопросы, на которые трудно добиться ответа, но он должен был знать хотя бы, чем рискует в случае неудачи.