Чтение онлайн

Я осторожно прислонил велосипед к стояку калитки, а затем, покопавшись в карманах, выудил из одного из них веревочку, которой неплотно привязал велосипед к одному из железных прутьев ограды. Покончив с этим, я направился по похрустывающей под ногами гравиевой дорожке к крыльцу дома. Сердце мое нервно трепетало, а во рту пересохло. Крыльцо было погружено в глубокую, непроницаемую тьму. Я вслепую добрался до двери, расположенной в глубине крыльца, в непроглядной темноте нащупал ее. Она оказалась полуоткрытой, и я зашел в дом. Лишь сделав пару осторожных шагов по коридору, я замер, подумав: а почему дверь приотворена? Я слышал, как она беззащитно заскрипела, когда на нее налег ветерок. По спине у меня пробежал холодок. Что я делаю в этом невероятно мрачном доме? И я решил немедля возвращаться назад к велосипеду. Но этого я не сделал — разворачиваясь в темноте и нащупывая стены, я натолкнулся на какую-то дверь. И, повинуясь опять какой-то неведомой силе, я три раза стукнул в эту дверь кулаком. Глухие, тяжелые звуки ударов пробежались по дому и, как мне показалось, вышли прогуляться в саду. Звуки замерли, я стоял в темноте у немой двери, ожидая прихода шагов, света. Но ответом на мой призывный стук была тишина, в которой я слушал шум крови в ушах и биение сердца в груди. Ни шагов, ни распахиваемых дверей, ни потоков света. Тогда я еще раз постучал в гулкую дверь, и опять мне ответила лишь тишина, и я снова решил возвращаться к велосипеду, к этой славной машине, дожидающейся меня у калитки. И вновь я не сделал этого. Вместо того чтобы возвратиться в сад, я двинулся дальше вглубь по коридору. Остановился, похлопал себя по карманам, прихлопнул в одном из них коробок спичек, вытащил его и зажег спичку. Огонек спички высветил пустой коридор с закрытыми дверьми по обе стороны; у входной двери собралась куча мертвых листьев, занесенных вовнутрь ветром; на стенах во многих местах виднелись высохшие, неряшливые пятна от проникавшей в дом дождевой воды, а в конце коридора я успел рассмотреть винтовую лестницу, крашеную белой краской. Спичка потухла в моих пальцах, обдав кончики умирающим жаром. И опять навалилась темнота, замкнувшая меня в одиночестве с моим сердцем и с моей нерешительностью.

Простояв так в колебаниях — бежать или оставаться — еще некоторое время, я, набравшись неизвестно откуда взявшейся смелости, решил осмотреть верхний этаж и, завершив осмотр и убедившись, что там все-таки никого нет, побыстрее вернуться к велосипеду. Я зажег еще одну спичку, высоко поднял маленький огонек над головой и, топая как можно громче, направился к винтовой лестнице. Поднимался я медленно, тяжело ступая. Оказалось, что, несмотря на время, прошедшее со дня моего первого посещения, я помню дом достаточно хорошо. На верхней площадке лестницы я остановился, зажег еще одну спичку и громко выкрикнул: «Кто здесь есть?» — давая оповещение и предупреждение о своем прибытии и пробуждая — если было кого оповещать и пробуждать — спящих. Призыв обратить на меня внимание тоже остался без ответа, и когда последние его отзвуки стихли в пустом доме, я почувствовал себя еще более потерянным и одиноким. Бросившись к ближайшей двери, я распахнул ее, при свете очередной спички оглядел ее и решил, что это именно та самая комната, в которой я когда-то спал. Заметил я также и то, что никто в этой комнате давно не бывал. С кровати было убрано постельное белье, в углу тесной группкой стояли все четыре стула, два из них были перевернуты вверх ногами и поставлены сиденьями на сидения нижних; туалетный столик с зеркалом укрывала белая простыня. Я с грохотом закрыл дверь и, не двигаясь дальше, зажег спичку. Прислушался и причувствовался — не следует ли кто-нибудь за мной? Вроде бы никого. Я отправился по коридору, открывая каждую дверь и заглядывая внутрь. Все комнаты были пусты, безжизненны и темны. Никаких признаков света, нигде. Мне было страшно стоять на одном месте, я оббежал весь дом, заглядывая во все двери, но никого и ничего не нашел, кроме пустоты и темноты. Все более одолеваемый страхом, я бросился прочь из дома. Сбежав с крыльца, я оглянулся и остановился, потрясенный. Из окошка на верхнем этаже по-прежнему струился мирный свет, тычась в деревья сада. Светящееся окошко располагалось точно по центру верхнего этажа — а ведь я заглядывал во все комнаты! Чувства страха, готового превратиться в ужас, потерянности и растерянности — все смешалось во мне. Вдруг ко всему прочему стало холодно, я был зол оттого, что чувствовал себя обманутым. И это последнее чувство оказалось сильнее всего — решительными шагами я вернулся в дом, поднялся на второй этаж. Все двери в коридоре оказались открытыми — осматривая комнаты несколько минут назад, я потом не закрывал дверей и теперь, вернувшись, увидел, что ни из одной комнаты не выливается свет. Я прошелся по коридору, проверяя, все ли двери действительно открыты. Ни одна из дверей не была закрыта. Я замер и стоял в полной тишине и темноте несколько минут. Я почти не дышал, не шевелился, ожидая, что, возможно, тот некто или то нечто, что играли со мной в эту странную игру, совершат какое-то движение, проявятся, дадут себя заметить. Но ничего не происходило, абсолютно ничего.

Прикинув на глаз, какая из комнат должна находиться по центру фасада, я зашел в нее. Спичек я не зажигал и медленно, растопырив руки, двигался к окну, более светлым пятном выделявшемуся в полной темноте. Добравшись до окна, я распахнул его и выглянул наружу. И то, что я увидел, потрясло меня так, что все внутри заныло. Из следующего окна, располагавшегося справа от меня, лился свет — он проталкивался сквозь темноту и оседал на листьях ближайшего к окну дерева. Меня охватила слабость, и я прислонился к стене возле окна. Простояв так немного, и глядя на свет, исходящий из соседнего окна, я отделился от стены и, пятясь на цыпочках и не сводя глаз с пятен света на листьях, стараясь производить поменьше шума своей деревянной ногой, добрался до стены, противоположной окну. Упираясь спиной в эту стену, я по-прежнему видел дерево, слабо высвеченное светом, падающим из соседнего окна. Открытая дверь находилась не более чем в метре от меня. Одним прыжком я достиг двери, следующим уже выскочил в коридор, а еще одним заскочил в соседнюю комнату. Прыжки мои заняли не более чем полсекунды, и все же комната была пуста и безжизненна, как и все остальные. Трясущимися руками я зажег спичку — пыль и заброшенность, никаких следов ни жизни, ни света. Я чувствовал, как по лбу ползут капли пота. Сердце громко колотилось. Казалось, что голые деревянные полы еще дрожат от моих прыжков. Немного успокоившись, я подошел к окну и выглянул. Желтоватый свет, по-видимому, исходил из окна той комнаты, которую я только что покинул. Я ощутил, что стою рядом с чем-то превосходящим человеческое понимание, неизъяснимо дьявольским, использующим трюк со светом, чтобы заманить меня во что-то уж совсем невероятно ужасное.

И я защелкнул все мысли, словно в коробке с пружинной крышкой, словно что-то читал, а потом — раз и захлопнул книжку. В голове оставался один лишь план, который теперь казался почти безнадежно трудным и почти невыполнимым, превышающим мои возможности, даже напряженные до последнего предела, — отчаянный план: просто взять и выйти из комнаты, спуститься по лестнице, выбраться из дома, ступить на плотный, слегка похрустывающий под ногами гравий дорожки, пройти по ней до калитки, отвязать велосипед и воссоединиться с этой замечательной машиной. Но она казалась пребывающей невероятно далеко, привязанной к калитке в совершенно ином мире.

Будучи уверенным, что на меня что-то вот-вот набросится и не допустит моего ухода из дома, не даст достичь входной двери живым, я тем не менее, наклонив голову, чтобы не смотреть по сторонам и не видеть, как из темноты на меня бросается нечто неописуемо ужасное, и, сжав руки в кулаки, медленно вышел из комнаты, доковылял до лестницы, прохромал вниз. И ничего ужасного со мной не случилось! Я благополучно добрался до входной двери и через несколько секунд, чувствуя огромное облегчение и пребывая в немалом удивлении оттого, что со мной ничего страшного не произошло, уже шагал по гравиевой дорожке. Вот и калитка, а вот и моя дорогая машина, стоящая там, где я ее привязал. Она скромно прислонилась к каменному столбу калитки. Я нежно провел рукой по ней, нащупал веревочку, не натянутую, точно в таком состоянии, в котором ее и оставил, — машина не пыталась уехать без меня. Я жадно схватил ее за руль, она, моя машина, оставалась мне верной, она все еще была моей сообщницей, она поможет мне добраться до дома в целости и сохранности! И тут что-то заставило меня снова повернуть голову и взглянуть на дом. В том же самом окне верхнего этажа по центру фасада все так же светился мирный теплый огонь — можно было с легкостью предположить, что кто-то в той комнате лежит в кровати и с довольным видом читает книжку. Если бы я тогда позволил (точнее, если бы я был в состоянии позволить) страху охватить себя или здравому смыслу трезво оценить происходящее, я бы развернулся, вскочил на велосипед и умчался прочь от этого зловещего дома, и покатил бы по дороге туда, где располагался мой собственный дом, теплый и зовущий. И ехать-то ведь совсем немного было. Но что-то ужасное забралось ко мне в голову и заставило делать нечто совершенно другое. Я не мог отвести взгляда от освещенного изнутри окна — стоял в темноте, ухватившись за руль велосипеда, мучимый нерешительностью и растерянностью. Все еще не мог сообразить, что же мне все-таки делать. Но как я мог вернуться домой без каких-либо новостей о черном ящичке? Особенно учитывая то обстоятельство, что в доме, где он должен был бы находиться, явно что-то происходит и там наверняка кто-то есть.

Чистая случайность подсказала мне, что я мог бы сделать. Стоя у калитки, раздираемый колебаниями, я неоднократно переступал с одной ноги на другую, чтобы дать отдохнуть своей левой, частично деревянной ноге — мне постоянно приходится это делать, — и несколько раз задел ногой лежавший на земле камень. Почему-то он привлек мое внимание. Я наклонился и поднял его. Камень был величиной с велосипедную фару, гладкий, почти круглый. Он удобно лежал в руке и так и просился, чтобы его во что-нибудь прицельно бросили. И я подумал, что было бы исключительно интересно запустить этим камнем в освещенное окно и хотя бы таким образом вызвать на какие-то действия того, кто прятался в доме, а раз у меня есть велосипед, то в случае чего я всегда успею добежать до него, вскочить в седло и быстренько укатить. От этой мысли сердце застучало так, что, наверное, если бы кто-нибудь стоял рядом, то услышал бы его гулкие удары в моей груди. Теперь, после того как мне в голову пришла эта мысль — бросить камень, — я понял, что не успокоюсь, пока не сделаю этого. Неразъясненная тайна этого света в окне будет мучить меня до тех пор, пока я не найду ей объяснения.

Снова оставив велосипед у калитки, я, крепко сжимая камень в правой руке, направился к дому по гравиевой дорожке. Подойдя к нему на расстояние верного броска, я остановился и несколько секунд смотрел на свет, идущий из таинственного окна. Какое-то большое насекомое то залетало в полосу света, то вылетало из нее. Я почувствовал, как от волнения и страха начинают подкашиваться ноги, как по всему телу расползается слабость, а к горлу подкатывает тошнота. Я бросил быстрый взгляд на крыльцо, ожидая встретиться с горящими глазами какого-то страшного существа, наблюдающего за мной из темноты. Но увидел лишь непроницаемую для взгляда темноту. Тогда я поднял руку с камнем, готовясь к броску, крутанул ею, не сгибая в локте, несколько раз, а потом с силой запустил камнем в окно. Бросок был удачен — звон стекла, разлетающегося вдребезги, показался очень громким. Я услышал глухой стук упавшего на деревянный пол камня, услышал, как он покатился по полу, а потом, долю секунды спустя, дробный и мелкий звон падающих на гравий осколков стер все прочие звуки. Не дожидаясь последствий броска, я повернулся и бросился бежать своим хромым бегом к велосипеду, с которым воссоединился через пару секунд.

Тяжело дыша и крепко сжимая заветный руль, я повернул голову и посмотрел на окно. И опять ничего не происходило. Камень вышиб почти всю верхнюю часть оконного стекла; дыра была опоясана неровными, острыми краями, и свет, льющийся из нее, казался более ярким, чем тот, что пробивался сквозь оставшееся на месте стекло. Так прошло несколько секунд, которые тянулись невероятно долго, как годы. И тут, неожиданно, появилась тень, которая перекрыла значительную часть света с левой стороны. Очертания тени, обрезанной краем окна, не имели завершенности, и поэтому нельзя было с уверенностью определить ни того, какие части тела она представляла, ни того, что это вообще было за существо, — наверняка можно было сказать лишь то, что нечто очень больших размеров стояло у окна и глядело сквозь него, пытаясь, очевидно, определить, кто же бросил камень. Простояв так несколько секунд, тень исчезла, а я лишь тогда полностью осознал, что произошло, — в доме, значит, все-таки кто-то или что-то есть! И ужас, еще не испытанной силы, охватил меня. Я был совершенно уверен, что уж теперь в любое мгновение произойдет нечто страшное. Я стоял, не уезжал и, едва дыша, ждал непонятно чего.

Особенно долго так стоять не пришлось. Я, не спуская глаз с окна, ждал, не раздастся ли в доме какой-нибудь шум, но звуки донеслись до меня не со стороны дома, а откуда-то сзади Я даже не повернул головы. Через пару секунд я понял, что звуки эти — шаги, шаги очень большого и тяжелого человека, идущего вдоль дороги по траве, очевидно для того, чтобы приглушить шум, производимый, по всей видимости, огромными ступнями, и по возможности скрыть таким образом свое приближение. В тщетной надежде, что меня не заметят в густой тьме у калитки, я попытался замереть и сделаться еще более неподвижным, чем та полная нешевелящаяся неподвижность, в которой я пребывал уже пару минут. Шаги неожиданно послышались не с травы, а загрохотали совсем недалеко от меня по дороге. Затем они подошли ко мне сзади почти вплотную и остановились. Я уже и так почти не дышал, а теперь, когда шаги замерли, замерло и мое сердце. А это, знаете ли, нешуточное дело, когда останавливается сердце. Все, что находится у меня сзади, от макушки головы до пяток, ощущая жуткое присутствие кого-то, стоящего перед моим затылком, спиной, нижней частью, сжалось и болезненно затряслось в ожидании невиданно свирепого нападения. И тут прозвучали слова, сказанные спокойно и дружелюбно:

— Знатная сегодня ночка.

Я, в полном изумлении, в котором почти начисто растворился испуг, резко повернулся всем телом. Передо мной стоял, почти полностью загораживая ночь вокруг, огромный полицейский. Я сразу догадался, что это полицейский, по его невероятным размерам, но через мгновение различил слабо отсвечивающие в темноте металлические пуговицы униформы, торчавшие на огромном животе и груди прямо перед моим носом. Его лицо, находившееся где-то наверху, полностью скрывалось в темноте. Я ничего не мог бы сказать об этом человеке кроме того, что это был полицейский невероятных размеров. Его полицейскость, его неправдоподобная тучность, рост, необъятные телеса давили на меня своим неоспоримо реальным присутствием. Это давление на мой рассудок, на мои чувства было столь сильным, что я ощущал прежде всего полную покорность и ничтожную смиренность, а не испуг. Мой взгляд несмело ползал по полицейскому, а руки нервно теребили руль велосипеда. Я расшевелил язык и уже намеревался дать хоть какой-нибудь, пусть и заведомо совершенно незначительный ответ на его приветственные слова, как он снова заговорил; слова скатывались тяжелыми грудами откуда-то из темноты, в которой по-прежнему пряталось его лицо; тон у него был все такой же дружелюбный и приязненный:

— Не соблаговолите ли вы проследовать со мной для проведения небольшой приватной беседы. Если за вами не числится никаких других нарушений, речь пойдет лишь о том, что вы не зажгли на своем велосипеде фару, и мне хотелось бы записать вашу фамилию и адрес места вашего проживания.

Еще не закончив говорить, полицейский всей своей громадой развернулся, как дредноут, и поплыл в темноту, тяжело, всей массой покачиваясь при каждом шаге. Он шел в ту сторону, откуда пришел, а мои ноги сами подчинились его приглашению и понесли меня вслед за ним. На каждые его два шага приходилось шесть моих. Мы шли по дороге мимо дома, и, когда уже почти миновали его, полицейский вдруг резко повернул в сторону. Там, в изгороди чернотой еще более черной, чем все вокруг, зияла брешь, в которую нырнул полицейский. Он двинулся дальше в заросли кустарника. В темноте смутно-черными столбами вырисовывались стволы огромных деревьев. Мы углублялись в таинственные заросли; темнота была вся утыкана ветвями и какими-то колючими растениями, похожими на очень высокий чертополох. Мы находились где-то совсем близко от дома, но продирались сквозь чащу, которая тут же напомнила мне путешествие к подземному раю, совершенною мною вместе с сержантом Отвагсоном. Я шел позади проталкивающейся сквозь заросли громады, настолько подавленный ею, что ни о чем не размышлял, ничему не удивлялся. Я смотрел в непомерных размеров спину, покачивающуюся передо мной и старался не отставать. Он не произнес более ни слова, шел молча. Я слышал, как засасывается его ноздрями воздух, как шумят его ботинки в густой, спутанной траве, как трещат отводимые в сторону ветки. Его шаги производили мягкий, ритмический шум, напоминающий посвистывание косы в умелых руках, укладывающих высокую траву наземь ладными взмахами.