А любить никто не хотел
Шрифт:
– Кто там? – спросила Зулфия на таджикском и, как можно спокойнее, когда протрещал третий уже требовательный звонок.
Ей что-то сказали, и она уверенно ответила:
– Мужа дома нету, без него не открою, боюсь, а русские уехали, сама видела в окно, такси вызвали и уехали.
Ей ещё что-то сказали, но Зулфия осталась при своём:
– Правда, говорю. Уехали русские. Говорят, мужа её в магазине сегодня убили, вот они и уехали быстро. Фатима у меня в гостях, она подтвердит…
Зулфию снова попытались убедить, открыть дверь, но она не сдалась:
– Нет, нет, не открою, боюсь я, дети у меня спят. Юсуф вернётся, тогда приходите, пожалуйста, а мне, женщине, о чём с мужчинами говорить? Нельзя мне с чужим мужчиной говорить, муж ругать сильно будет. Нехорошо это.
Вскоре разговоры стихли и Зулфия осторожно распахнула створки шкафа.
– Ушли, – прошептала она, приложив палец к носу. – Видела в окно, ушли в другой двор. Много их и злые все.
– Господи, что же будет теперь? – взмолилась Зоя, подняв глаза к потолку и тут же опустив их в пол, поняв, Бог, если и был, даже в стране Советов, постоянно и каждому доказывавшей, что его нет, теперь ушёл навсегда и больше никогда к разочаровавшим его людям не вернётся.
– Уезжайте, Зоя, – ответила Фатима вместо Всевышнего, подтверждая мысли Зои.
– В Россию вы с Антошкой уезжайте, Зоя. В Россию, домой, а то убьют вас здесь, – тараторила Зулфия. – А мы с Юсуфом тоже рискуем, помогаем вам. Узнают, что мы вас вывезли, убьют и нас. Так хоть не за зря рискуем. Напиши бумагу, Зоя. Напиши, пожалуйста…
Антошка стоял и смотрел, как мать что-то быстро пишет на тетрадном листочке в линеечку, и ему уже не было страшно. Слёзы высохли, как и не было их вовсе, а в детском мозгу уже рождалась ещё неосознаваемая ненависть и неотступно свербела мысль: «Русских убить, Таджикистан для таджиков. Нет! Нет! Это нерусских убить, всех нерусских убить! Это Россия для русских».
Мальчик не знал, что такое Россия и где это. Он никогда там не был, и в книжках читал лишь про два огромных, красивых русских города. Москву и Ленинград, где когда-то произошла революция. Но он уже наверняка знал и другое, раз его дом не в Душанбе, если он здесь чужой, то там, в Москве он будет среди своих. Россия для русских. И обязательно убить всех остальных, кто туда приедет. Их же ведь туда тоже не звали.
Нельзя? А кто так решил? Если можно убивать русских, его папу можно, то и русским тоже можно убивать. Всех убить. Всех, кто не русский. Теперь только так правильно и будет, и попробуйте поспорить.
Когда мальчик с мамой, будто преступники, коим вовек не сыскать прощения, выходили в сопровождении дяди Юсуфа и его брата, из подъезда, Антошка увидел, как у соседнего сидит, вытянув ноги, его учительница русского языка – Клавдия Дмитриевна. Не видя ничего и никого вокруг, она выла, подобно шакалу:
– Саша, они Наташеньку нашу забрали! Саша, скажи им, пусть вернут нам нашу дочку! Я на всё согласна, пусть забирают эту проклятую квартиру, только Наташеньку пусть вернут, и мы сразу уедем! Саша, почему ты молчишь?! Саша, скажи им! Саша!
Саша, – директор школы Александр Юрьевич лежал бездыханный у ног жены и своим видом мог сказать только одно: «Наташу не вернут, а ещё и других детей заберут, и, вообще, всех убьют, и так теперь будет всегда. Только смерть, только ненависть и зависть, – Мир, всё-таки, не устоял и сошёл с ума, а люди, веруя, что вновь обретают Бога, над которым так долго надсмехались коммунисты, окончательно тем самым от него же и отреклись».
«Вы первыми начали», – будто о той давней драке за углом школы, озлобленно думал Антошка, когда дядя Юсуф накрывал его в кузове грузовика мешками из-под муки. Точно такими же, какими был накрыт в магазине мёртвый отец.
Он, став невероятно взрослым всего лишь за один вечер, какой прежде и не заметил бы, навсегда теперь прощался с дорогими ему игрушечными железной дорогой и животными, но уже ненавистным домом и нелюбимым городом. С Родиной, которую у него отняли.
Но зато есть Россия, и вот там он… Что именно «он там», Антошка сказать ещё не умел, но пока это было и неважным. Гораздо более насущным были непрекращающееся причитания матери, что отца не похоронили по-людски, бросили на поругание разбойникам, нацистам проклятым. Но это и ничего, это даже хорошо. Это значит, отец жив. И ещё значит, что Душанбе – не его Родина, не Антошкина, потому как Родина там, где могилы предков твоих, а раз могилы отца нет и никогда не будет, то, значит, и Родины тоже нет и не будет. И это означает только одно – ему, безродному, теперь всё можно. Абсолютно. А главное, рвать, не спрашивая, какой нации человек, какое имя носит. Рвать только за то, что нерусским родился. Так тому и быть.
Глава первая. Сверчок
Дверь бесшумно приоткрылась и в небольшой кабинет, будто опасаясь словить меж глаз увесистый предмет, осторожно заглянуло квадратное лицо Александра Павловича Ларионова. Убедившись в отсутствии угрозы, руководитель областного уголовного розыска, отворил дверь настежь, но заходить не стал.
– Не знаю, чего ты натворил, но он зовёт, – тяжко вздохнул Александр Павлович. – Пойдём.
– А с чего ты взял, будто я что-то натворил? – буднично поинтересовался Ковалёв.
– Так вызывал таким тоном, что идти к нему желания нет. Догоняй, – Александр Павлович первым направился к шефу, как весь личный состав, со священным трепетом в голосе и характерным шёпотом, называл начальника службы криминальной милиции.
Он же – первый заместитель «Самого». Целый генерал. По сути человек неплохой, далеко не самодур. Грамотный и можно сказать, мудрый начальник. Однако и в эту светлую голову порой тоже что-то залетало, ни с того, ни с сего, и давил тогда начкрим личный состав так, что хотелось немедленно подать рапорт об увольнении, несмотря на недостающие два – три года к необходимой для пенсии выслуге лет.
«Самым» звали непосредственно начальника всего главка. Тоже генерала, но с двумя огромными звёздами на погонах. Прозвище к нему прилипло после первого же проведённого им длинного, никому ненужного совещания, где прогремело:
– Я тут самый главный и что правильно, а что нет, тоже решаю только я. А ваше дело, исполнять мои приказы точно и в срок.
«Да, ладно, обойдётся. Который раз уже и ничего», – успокаивая себя, Ковалёв встал из-за стола, с нагромождённой на нём кипой нескончаемых бумаг: доклады всем и вся; протоколы заслушиваний по оперативным делам, поступившим на проверку из райотделов; справки подчинённых о проделанной ими работе; жалобы граждан; свежие материалы, которые необходимо срочно расписать исполнителям, иначе процессуальные сроки прокиснут и будет служебная проверка с наказанием.
Ну, и, конечно же, бесконечные таблицы со сведениями о статотчётности. Куда без них? Пропади они пропадом.
По сравнению с аналогичным периодом прошлого года, по сравнению с минувшим кварталом, по сравнению с прошедшей декадой и со вчерашним днём. И даже с результатами работы соседей. Да, великое множество ещё по сравнению с чем. Палочная система, которую не изжить, хоть как бейся с этим недугом, ибо по-другому оценивать труд, и не только в милиции, никто не умеет, да и пробовать не желает. На худой конец, просто не ведают, как можно ещё.